Он выдержал паузу, давая мне осознать всю глубину его расчета.

— Остальное шлак. Негодные сосуды. Нам нужны матери, а не инкубаторы с убогой начинкой. И уж тем более не немые куклы.

Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал отстраненным, как у инженера, закончившего объяснение очевидного дефекта в чертежах. В его системе координат всё было расставлено по полочкам: физическое уродство, культурная ущербность — всё это делало материал непригодным. А станица, со своими женщинами, оказывалась уникальным, ценным ресурсом. Его безумие было системным, выверенным и от этого — абсолютно непробиваемым. Любая попытка апеллировать к человечности натыкалась на ледяную стену его расовой гигиены и утилитарной логики.

Капитан долго молчал, его ледяной взгляд, казалось, взвешивал каждую деталь нашего разговора, оценивая добытую информацию. Наконец он спросил через переводчика:

— Еще кофе?

Я покачал головой, отодвинув пустую кружку. Кофе был выпит, сигара потухла. Тонкая завеса псевдо-философской беседы испарилась без остатка.

Капитан Вебер кивнул, поднялся со стула. Он потянулся, похлопал себя по бедрам, расправляя невидимые складки на безупречном кителе. Движения были энергичными, деловитыми. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах не осталось и тени размышляющего собеседника. Была только холодная, цепкая сосредоточенность следователя, переходящего к сути.

— Тогда продолжим наше общение в другом ключе, — заявил он, и переводчик дословно передал его слова ровным тоном. — Вы, господин полковник, проделали долгий путь. Рискуя жизнью, надев нашу форму. Это говорит о многом. О важности цели. И, несомненно, о хорошем знании местности и… объектов на ней.

Он сделал паузу, давая мне осознать направление.

— Вы ведь в курсе расположения укреплений станицы? Её слабых мест? Где расставлены пулеметы, где окопы полного профиля, а где — наскоро отрытые ячейки? Где можно подойти незамеченным? — Его вопросы сыпались один за другим, как удары метронома. — Возможно вы даже жили в ней. Вы знаете её как свои пять пальцев.

Я сидел, глядя на его выглаженные брюки. Мозг лихорадочно работал. Полное молчание было бы глупо — оно подтвердило бы, что я знаю, но не хочу говорить, и тогда в ход снова пошли бы иные «аргументы». Врать сходу, без подготовки, было чревато провалом — они наверняка уже имели какую-то разведку, донесения лазутчиков или аэрофотоснимки. Мою ложь могли проверить и раскрыть мгновенно.

— Знание… — начал я медленно, растягивая время, — это одно. Актуальность знания — другое. Я был там несколько месяцев назад. За это время многое могло измениться. Вы же сами понимаете, капитан, в условиях угрозы укрепления совершенствуются ежедневно.

Я пытался создать пространство для маневра, для неточных ответов. Но Вебер не купился.

— Естественно, — парировал он. — Поэтому нам и нужен взгляд изнутри. Тот, кто понимает саму логику обороны. Где «не могли» изменить, а где «обязаны были» усилить.

— Вы хотите, чтобы я предал своих?

— Я хочу избежать ненужного кровопролития, — ответил он с той же ледяной прямотой. — Штурм будет стоить жизней с обеих сторон. Ваших — больше. И среди них могут быть… ценные для вас и для нас люди. Мы возьмем станицу в любом случае. Это вопрос времени и цены. Вы можете эту цену снизить. Для своих. Или увеличить. Выбор за вами. Но сначала — информация. Начните с общего расположения основных узлов обороны.

Он кивнул переводчику, и тот достал из планшета чистый лист бумаги и карандаш, положив их передо мной.

По своему толкуя мое молчание, капитан Вебер сменил тактику. Жесткость в его взгляде смягчилась, подернулась тонким слоем якобы понимания. Он снова сел, но уже не напротив, а чуть боком, как соучастник.

— Я понимаю ваши колебания, — заговорил он через переводчика, и в его голосе впервые появились оттенки чего-то, что можно было принять за искренность, если не знать сути. — Честь. Долг. Это правильные понятия. Но есть понятия выше. Семья. Кровь. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Мы не варвары. Мы строим порядок. И в порядке есть место для… лояльности. Для договоренностей.

Он облокотился на стол, сблизив дистанцию.

— Давайте говорить откровенно. Если у вас там семья — жена, дети, родители — их мы не тронем. Они получат статус… особых переселенцев. Неприкосновенных. Если у вас есть друзья, соседи, за которых вы готовы поручиться — они тоже будут вычеркнуты из списков. Мы дадим вам бумагу, печать. Вы сами составите список. До пятидесяти человек. — Он произнес эту цифру, как будто делал царский подарок. — Пятьдесят жизней в обмен на схему, которая в любом случае станет нашей через пару дней. Вы не предаете. Вы спасаете. Спасаете тех, кто вам дорог, от ужаса штурма, от хаоса, который всегда сопровождает войну. Решайтесь, господин полковник. Это разумный компромисс. Ваш долг перед семьей выше долга перед… обреченным гарнизоном.

Это было гениально и мерзко. Он предлагал не просто сделку. Он предлагал мне стать соавтором их зверств. Выбрать, кто будет жить, а кто умрет. Он превращал потенциальное предательство в акт милосердия, в тяжелое, но благородное решение. И самое страшное — это работало. В темном уголке сознания вспыхнула гнусная, спасительная искра. Девочки, Аня. Сын если он еще жив. Соглашусь, возможно увижу его прямо сейчас. Олег, Леонид, Семеныч, Саня, дядя Саша и еще и еще и еще…

— Как я могу этому поверить? — выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло, выдавая внутреннюю борьбу. — Ваше слово? Печать? Что они стоят, если вы строите мир «без лишних условностей»?

Капитан Вебер не смутился. Он даже слегка улыбнулся, как учитель, довольный толковым вопросом ученика.

— Вы правы. Слово в пустоте ничего не стоит. Но мы не в пустоте. Мы строим государство. А государству нужны законы и репутация. Нарушив слово, данное вам публично, перед офицерами, — он кивнул в сторону своего подручного и переводчика, — я подорву доверие не только к себе, но и к принципам нового порядка. Мне это не нужно. Вы для меня ценны не только как источник информации. Вы можете стать… наглядным примером. Офицером, увидевшим свет разума и перешедшим на сторону прогресса ради спасения своих близких. Это мощный символ. Ваша жизнь и жизнь ваших людей — часть этого символа. Я в них инвестирую. Вы мне верите? Нет. Но вы можете поверить в логику. В мою выгоду. А моя выгода — в том, чтобы вы и ваши люди жили и демонстрировали правильность моего выбора.

Он говорил убедительно. Слишком убедительно. Его логика была железной, как броня его танков. Он предлагал не спасение, а сделку. И в этой сделке я был уже не просто пленным, а активом. Это было почти хуже пыток. Пытки можно было перетерпеть. А здесь предлагали искусительную возможность пасть, возведя свое падение в ранг стратегического выбора.

Капитан Вебер ждал долго, но его терпение всё же иссякло. Он постучал костяшками пальцев по столу.

— Время, господин полковник, — напомнил он через переводчика.

— Нет, — сказал я тихо, поднимая на него взгляд.

Переводчик перевел. Капитан Вебер не изменился в лице, только его бледные глаза сузились. Он не ожидал прямого отказа после всей игры в кофе и философию.

Он замолчал.

— Что ж… — наконец произнес он. — Как бы там ни было, я уважаю ваш выбор. Солдатская честь. Но вы не оставляете мне другого выхода.

Я криво усмехнулся.

— Будете пытать?

Капитан Вебер покачал головой. В его глазах не было гнева, лишь холодное разочарование.

— Нет. Физическая боль — инструмент грубый, я помню что с вами он не работает. У меня есть кое-что… получше. Нагляднее.

Он резко бросил пару фраз на немецком солдатам у входа. Те вышли. Через пару минут за пологом послышались шаги, и солдаты втолкнули внутрь двоих.

Пленные. Молодые парни, оба в грязной, рваной одежде — темных штанах и рубахах. Они едва держались на ногах. Но одного я узнал сразу, даже с опухшим, избитым лицом. Эдик. Значит я не ошибся, заметив его за колючей проволокой.