И тогда я решился на прямой вопрос.

— Капитан, — сказал я тихо, отложив сигару. — Вы вообще понимаете, где оказались? Мы все. Вы, я, станица, ваши танки в степи, самолеты. Вы понимаете, что это за место?

Даже переводчик на секунду задумался, его безэмоциональная маска дрогнула, и он быстро перевел мой вопрос, вложив в интонацию, кажется, собственную тревогу. Подручный капитана перестал барабанить пальцами. Солдаты у входа стали еще неподвижнее.

Капитан Вебер замер. Но не так, как замирают от страха или непонимания. Он замер, как хищник, уловивший новый, незнакомый запах. Его ледяные глаза сузились, сканируя мое лицо, ища следы безумия или блефа. В них не было растерянности. Был холодный, почти научный интерес.

Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком перед грудью.

— Место? Географические координаты имеют значение для логистики и карт. Метафизические же координаты… — он сделал легкий, пренебрежительный жест рукой, — … интересны философам. У нас есть приказ. У нас есть цель. Место — это лишь точка приложения силы. И если в этом… месте… нет силы, способной нам противостоять, — его губы тронула тонкая, холодная усмешка, — то это делает нашу задачу лишь проще. Освобождает от лишних условностей.

Он сделал паузу, взял свою кружку, отпил, никогда не отрывая от меня взгляда.

— Вы говорите так, будто мы заблудились. Мы не заблудились, господин полковник. Мы пришли. И если старый мир со всеми его правилами и… «нормальностью» остался где-то там, за горизонтом, — он кивнул в сторону стенки палатки, — то здесь, на этой новой земле, нам предоставляется уникальная возможность. Построить порядок без оглядки на рухнувшие империи. Чистый, рациональный порядок. Вы говорили о государстве как о смысле? Так вот. Здесь можно построить государство-мечту. Совершенное детище ариев. Третий Рейх.

От его слов мне стало физически холодно. Это было не отрицание реальности. Это было её чудовищное, логичное принятие и извращение. Он не сомневался, не боялся. Он видел в этой ловушке, в этом параллельном кошмаре — не тюрьму, а чистый лист. Поле для самой безумной из своих имперских фантазий, лишенное привычных противовесов.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Допустим, вы решили строить свой… Рейх. Места вокруг много. Идите хоть к морю, хоть на северный полюс стройте свои идеальные города. Зачем вам именно эта станица? Тем более, — я намеренно сделал паузу, глядя на его безупречный мундир, — что вы, как профессиональный военный, должны понимать: даже если вы ее возьмете, это вам очень тяжело дастся. Цена будет высока. Вы не находите?

Капитан Вебер выслушал перевод, допил кофе и поставил кружку на стол. Его лицо снова стало бесстрастным, но в глазах светилась та же холодная убежденность.

— Цена всегда высока, когда речь идет о фундаменте, — ответил он через переводчика. — Мы можем построить город из камня. Но из чего мы построим его народ? — Он откинулся, его взгляд скользнул по мне, оценивающе. — Вы же наверняка понимает, в нашем корпусе — одни мужчины. Женщин из нашего мира практически нет. Это биологический и социальный тупик. Станица же… по нашим данным, в ней достаточно женщин. Здоровых, фертильных. Да, часть, возможно, погибнет при штурме. Это печально, но… приемлемо. Оставшихся хватит.

Я замер, осознавая. Все мрачные догадки оказались жалкими попытками ума. Реальность была проще, примитивнее и от этого в тысячу раз ужаснее. Они пришли не за землей. Не за стратегической позицией. Они пришли за «инкубатором».

— Зачем вам эти женщины? — спросил я, и в моем голосе, несмотря на все усилия, прозвучала горечь. — Вокруг полно местных племен, селений. На любом рынке рабов можно купить или просто забрать сотни, тысячи. Красивых, молодых. Для чего лить кровь?

Капитан Вебер усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а жесткая, полная презрительного превосходства.

— «Местные»? — он произнес это слово через переводчика с оттенком брезгливости. — Да, мы уже… познакомились с местным населением. Дикари. Живут в грязи, молятся деревьям, их язык — набор примитивных звуков. Они — часть этого дикого мира. Биологический материал? Возможно. Но нам нужны не просто самки, господин полковник. Нам нужны матери. Воспитательницы. Носительницы культуры.

Он выпрямился, и его речь через переводчика приобрела лекционный, назидательный тон.

— Женщина из дикого племени, даже если она будет оплодотворена арийцем, родит дикаря. Её утроба даст жизнь телу, но её ум — пуст. В нем нет понятий о долге, дисциплине, истории, музыке, чистоте. Она не сможет передать ребенку ничего, кроме своих примитивных инстинктов и страхов. Она будет пугаться электрического света, а не видеть в нем символ прогресса. Она будет кормить ребенка суевериями, а не знаниями. — Он говорил это с ледяным спокойствием, как о доказанном научном факте. — Кровь важна. Но почва, на которую падает семя, и садовник, который его взращивает, — важнее. Женщины из вашей станицы… они из нашего, из цивилизованного мира. Пусть и враждебного, пусть где-то отсталого. Но они знают, что такое дом, семья, долг. Они умеют читать, шить, вести хозяйство в цивилизованном понимании. Они могут стать основой. Передать нашим детям не только гены, но и… каркас цивилизации. Дикарка же родит только нового дикаря, даже с голубыми глазами. А нам это не нужно. Нам нужно совершенство.

В палатке, после слов капитана, стало максимально тихо. Они не просто хотели завоевать. Они хотели переплавить, использовать самое святое — женщин, матерей — как расходный материал для своего «совершенного» будущего. И станица была для них не целью, а ресурсом. Единственным в этом мире ресурсом, который мог дать им то, чего им не хватало: «цивилизованных» матерей для их безумного проекта.

Я смотрел на его спокойное, уверенное лицо и понимал, что никакие доводы о жестокости, о бессмысленности кровопролития здесь не сработают. Он уже все взвесил, всё просчитал. Для него это был вопрос эффективности, целесообразности. И станица, с её женщинами, была самым эффективным решением этой задачи. Впервые за весь этот абсурдный разговор я почувствовал ненависть к этому холеному немцу. И он, глядя мне в глаза в этот момент, уловил перемену в моём настроении.

Я долго молчал. Потом мозг, отчаянно ища хоть какую-то логическую нестыковку в этом кошмарном плане, нащупал слабое место.

— У вас же есть связи, — начал я медленно. — Контакты с другими анклавами. Евреи, к примеру. У них тоже есть женщины. Цивилизованные, по-своему. Или арабы те же — они ведь тоже не местные дикари. Почему не они?

Капитан Вебер усмехнулся с откровенной брезгливостью.

— Вы предлагаете мне, немецкому офицеру, носителю чистой крови, зачать ребенка от еврейки? Или от арабки? — Его голос через переводчика звучал резко. — Это не просто смешно. Это противоречит всем принципам.

Я сделал вид, что просто не понимаю.

— Вы же сами сказали — вам нужны цивилизованные женщины, способные воспитать. Они подходят под это описание. Или ваша теория не столь… всеобъемлюща?

Капитан посмотрел на меня с холодной, безжалостной серьезностью. Он отложил сигару, и его пальцы снова сложились в домик.

— Во-первых, они не подходят. Ни генетически, ни культурно. Это другой тип человека. Воспринимайте это как иной биологический вид. Нам такое потомство не нужно.

Он сделал паузу и продолжил уже более размеренно, с ледяным спокойствием:

— Во-вторых, вы переоцениваете их доступность и качество. Да, есть анклавы, есть даже целый еврейский городок. Но среди тех женщин… значительная часть безъязыкие.

Я нахмурился, вспоминая Росицу, и уточнил, сделав вид что не понял.

— Безъязыкие? В каком смысле?

— В самом прямом, — ответил он, и в его глазах не было ни тени сожаления, лишь констатация факта. — У многих из них язык… удален. Вырезан. Обычная практика в тех местах для укрощения строптивых или в рамках их местных суеверий. Они немы. Буквально. А остальные… — он презрительно сморщился, — безъязыки в ином смысле. У них нет «языка». Языка Гёте, Шиллера, языка философии и высокой поэзии. Их речь — это жаргон базара и гетто, смесь наречий. Они не могут передать ничего, кроме примитивных понятий. Какую культуру, какие ценности передаст такая мать? Или та, чей язык способен лишь на подсчет монет и торговый торг? Она не сможет спеть ребенку колыбельную на правильном языке, не прочтет ему сказку братьев Гримм в оригинале, не объяснит принципы долга и чести в понятных, чистых терминах. Она родит сироту даже при живом отце. А нам нужна преемственность. Цепь, звено в звено. От отца — кровь и дух, от матери — язык, культура, уют. Ваши женщины, при всей их… отсталости, — он почти что раздраженно махнул рукой, — все же говорят на человеческом языке. У них есть представление о мире, который хоть как-то соотносится с нашим. Они — пригодный материал.