Немец вынул часы из кармана кителя, щёлкнул крышкой, взглянул на циферблат.

— У вас есть время до утра, господин полковник, — сказал он через переводчика, вставая. — Подумайте. Капитан Вебер, — он кивнул в сторону последнего, — будет ждать вашего решения. И, в зависимости от него, определять методы дальнейшего… взаимодействия.

Он поправил китель, бросил последний оценивающий взгляд на меня и вышел из палатки, пропустив перед собой холодный ночной воздух. Вебер что-то коротко сказал солдатам. Меня снова подняли и повели обратно в лазарет, к ожиданию и к выбору, который не оставлял места для чести.

Приковав меня к койке, немцы ушли. Снотворного, на удивление, не было. Часовой — угрюмый ветеран — курил у входа. Я лежал, уставившись в темноту, чувствуя, как стены тупика смыкаются. Предложение аристократа-летчика, холодная расчетливость Вебера, смерть Эдика. И тикающие часы до утра, когда потребуют ответа.

От безысходности я дёрнул руку на цепи. Лязгнул металл. И мой взгляд упал на тонкую, темную трещину в уголке рамы у изголовья, у самого крепления кольца. Брак литья. Шанс.

Дождавшись, когда часовой начнет клевать носом в предрассветной дремоте, я собрал всю свою силу. Упёрся ногами, напряг спину и плечо, и начал давить не рывками, а непрерывным, нарастающим усилием. Мускулы горели, в висках стучало. Раздался тихий, высокий «динь» — треснул шов. Еще усилие. С сухим хрустом, едва слышным, уголок рамы согнулся, и кольцо с цепью оказалось на свободе.

Я замер, обливаясь потом. Часовой не шелохнулся.

Дальше действовал на автомате. Подкрался сзади к дремлющему часовому, накинул петлю цепи на шею и рванул на себя, зажимая ему рот. Тело обмякло. Я стащил с него нож и автомат MP-40, пристегнул ножны к поясу, на голову натянул пилотку.

Теперь — к пленным. Добравшись до загона, я увидел одного часового у входа. Вышка была пуста. Метнул нож. Попал точно. Часовой рухнул без звука. Я откинул засов и вошёл внутрь.

Нашел Ваньку по силуэту, по тому, как он лежал, свернувшись. Разбудил, прикрыв ему рот. В его глазах, когда он узнал меня, был шок, а потом — надежда. Я показал знак молчать.

— Только мы. Остальных не спасти, — прошептал я, и он, с болью в глазах, кивнул, понимая.

Мы выскользнули из загона. Я снова задвинул засов. Взял его под локоть, отвёл в сторону, сам пошел к мотоциклам. Часовой здесь дремал, я убрал его тем же ножом, быстро и тихо. Осмотрел «Цундапп» с коляской. Бензин был. Ключи в замке зажигания. Вернулся за Ванькой.

— Не заводим, — тихо сказал я. — Толкаем. Тише.

Мы вдвоем, напрягая все силы, покатили тяжелую машину с коляской по траве, стараясь минимизировать шум. Медленно, метр за метром, мы выкатили Цундап за линию палаток, в более темную зону у самого края лагеря, к началу пологого спуска в степь. Вдалеке на востоке уже серела полоса зари. Времени не было.

Спрятав мотоцикл за грудой пустых бочек и ящиков, я обернулся к Ваньке. Его лицо в скупом свете начинающегося рассвета было бледным и решительным.

— Слушай, и запоминай, — зашептал я, хватая его за плечи. — Им нужны наши женщины. Для своих солдат, для «нового порядка». Это главная их цель. И удар… основной удар будет с севера. Я видел отметки на карте. Там будут танки, главные силы. Запомнил?

— Женщины. Удар с севера, — повторил он, сжимая белые от напряжения губы.

Я оглянулся. Лагерь начинал просыпаться. Слышались первые команды, лязг котелков. Скоро хватятся часовых.

— Теперь слушай самое важное, — я впился в него глазами, переводя взгляд на мотоцикл. — Вдвоем нам не уйти. Сейчас светло, ты еле на ногах стоишь, они догонят нас за пять минут.

Он недоуменно моргнул.

— Я вернусь в лагерь и пошумлю там, — продолжал я быстро. — Как услышишь, что началось — заводи мотор и дуй что есть сил к станице. Это твой шанс проскочить. Понял? Не раньше! Только когда уже весь лагерь подниму на уши.

— А ты? — в его голосе слышался откровенный страх.

— Нормально всё будет, главное вернись к нашим и расскажи им что удалось узнать. — Мой шёпот был жёстким и быстрым. — От тебя зависит, выживет ли станица.

Он схватил меня за рукав.

— Вместе! Сядем и поедем сейчас!

— Сейчас? — я резко мотнул головой в сторону лагеря, где уже слышались утренние команды. — Сейчас заведешь — и через тридцать секунд за тобой пришлют десяток мотоциклистов с пулеметами. Только в суматохе есть шанс. Больше не обсуждаем.

Я сунул ему в руки нож.

— Бери. Сиди тихо, жди. Как начнётся пальба — заводи и уматывай. Не оглядывайся, не останавливайся. Передай там: фрицам нужны наши женщины, главный удар — с севера.

Он кивнул. Один раз.

Я обнял его, грубо, сильно, чувствуя под тонкой грязной рубахой ребра. Потом развернулся, и не оглядываясь пошёл обратно, в просыпающийся лагерь, глубже натягивая на лоб пилотку. Теперь моя задача была не просто отвлечь. Мне нужно устроить такой грохот, чтобы под его прикрытием мог уйти даже танк.

Разумеется я шел обратно не как жертва, идущая на заклание, а как диверсант, возвращающийся на задание. Пилотка, автомат на плече, гимнастерка с майорскими погонами — идеальный камуфляж для этих последних минут. Мыслей о смерти не было. Было холодное, ясное понимание алгоритма: устроить шум, как можно больше шума, и принять неизбежное. А потом… потом будет больно, темно и долго. Но не навсегда.

Часовой у ближайшего поста увидел мою форму, вытянулся. Я подошел ближе, будто что-то спросить, и в последний момент, когда он расслабился, ударил ему каблуком в колено. Пока он падал с гримасой боли и непонимания, я перехватил его голову и резко провернул. Звук хруста был приглушен каской. Быстро обыскал: две гранаты на ремне, еще один магазин к MP-40. Идеально.

Теперь у меня был план точнее. Сначала — максимальный шок. Цель номер один: точка, где шум вызовет цепную реакцию. Ближайшей подходящей под данные условия была группа солдат, собиравшихся у походной кухни с котелками.

Не сбавляя шага, я выдернул чеку одной гранаты, выждал две секунды и швырнул ее не в людей, а прямо в огромный котел с кипящей похлебкой, стоявший на железной печурке.

Эффект превзошел ожидания.

Оглушительный взрыв разорвал котел. Кипяток, клочья капусты и металла обрушились на собравшихся. Вопли боли и ужаса прорезали утреннюю серость и тут же завыла сирена. Идеально. Началось.

Я уже бежал дальше, вдоль ряда бронетранспортеров. Солдаты выскакивали из палаток, кричали. Никто не понимал, что происходит. Атака? Диверсия? Артналет?

Следующую гранату я отправил под днище грузовика с бочками — по тому, как они стояли, я предположил, что там горючее. Не ошибся. Взрыв был не таким громким, но зато яркая оранжевая вспышка и взметнувшийся столб черного дыма указали всем на «очаг пожара». Крики «Feuer!» добавили в хаос новую, живописную ноту.

Я спрыгнул с бронетранспортера и дал длинную очередь из автомата по штабным палаткам. Не столько чтобы попасть, сколько чтобы обозначить новое направление «угрозы».

И тут, сквозь какофонию сирен, взрывов и криков, я уловил другой звук. Далекий, цепкий, натужный в первые секунды, а затем набирающий силу и уверенность — рокот мотоциклетного двигателя. Он врезался в общий гул, стал его частью, как и было рассчитано.

Я продолжил движение, ощущая себя вирусом внутри организма. Суматоха была моей питательной средой. Первым делом — сменить ствол. Возле горящей кухни лежал раненый пулеметчик, судорожно хватавшийся за разорванный осколками живот. Его MG-34 валялся рядом. Я подхватил пулемет, сдернул с пояса умирающего ленту.

Следующая точка — штабная палатка. Но идти прямо было бы глупо. Я рванул в сторону танковой стоянки, уворачиваясь от редких, пока еще беспорядочных выстрелов. Группа солдат, столпившаяся за баррикадой из ящиков, стала идеальной мишенью. Я встал на колено за колесом грузовика, упер приклад «МГ» в плечо и дал длинную очередь. Зацепил двоих, остальные в панике залегли, начав стрелять в мою сторону, но бестолково, неорганизованно.