Пока они вели эту бесполезную перестрелку с колесом, я отполз за борт, пересек проход между машинами и оказался возле «кюбельвагена». На сиденье лежал карабин 98k и полупустая гранатная сумка. Отлично. Я бросил почти пустой пулемет — он сделал свое дело, привлек внимание. Взял карабин, гранаты, и двинулся дальше, к центру хаоса.

Моя новая тактика была проста: пользуясь относительной темнотой, не задерживаться, не ввязываться в бой. Выскочить, создать новый очаг паники, исчезнуть. Я метнул гранату в группу солдат, пытавшихся растащить горящие бочки от склада ГСМ. Взрыв разбросал их, а разлившееся горючее вспыхнуло с новой силой, отрезав целую секцию лагеря стеной огня.

Я уже почти вышел к штабным палаткам, когда понял, что суматоха начинает принимать организованные формы. Офицеры строили солдат в цепи, отправляли группы на прочесывание. Времени оставалось в обрез.

И тут я увидел капитана Вебера. Он стоял у входа в свою палатку, не кричал, не суетился. Его холодное лицо было сосредоточенным, глаза сканировали лагерь, выхватывая закономерности из хаоса. Он видел не отдельные взрывы, а их логику. И его взгляд медленно, неумолимо начал скользить в мою сторону.

Я выстрелил из карабина, не целясь, просто чтобы заставить его и охрану вокруг него нырнуть в укрытие. И побежал вдоль штабного ряда, туда где торчала антенна радиостанции. Если уж шуметь, то по-крупному.

Какой-то немец открыл огонь. Пуля чиркнула по моему ребру, обжигая кожу, но не задев кости. Почти по плану. Я ответил выстрелом с колена, попал ему в ногу, и пока он падал, ворвался внутрь. Два радиста в наушниках обернулись с глазами, полными ужаса. Я не стал тратить время. Ударил прикладом одного, швырнул другого на аппаратуру. Из последней гранаты выдернул чеку, положил под передатчик и выпрыгнул обратно.

Взрыв был громким, но в эти минуты веселье для меня закончились. Когда я выкатился из облака дыма, прямо передо мной, в десяти шагах, стоял капитан Вебер. Его «Вальтер» был направлен мне в грудь. По бокам замерли трое его солдат.

— Ende, — холодно произнес он.

Я медленно поднял руки, карабин упал в пыль. Моя задача была выполнена. Шум стоял оглушительный. Сын должен был быть уже далеко.

Вебер сделал шаг вперед, его глаза горели ледяным торжеством и ненавистью. Он что-то сказал, но я не слушал. Я видел, как его палец ослабевает на спусковом крючке на мгновение, когда он готовится отдать приказ обыскать меня.

Это было то самое мгновение.

Я не стал кидаться на него. Это было бы глупо. Я просто резко, со всей силы, пнул валявшийся у моих ног обгорелый ящик из-под патронов. Он ударил Вебера по ногам. Капитан инстинктивно отпрыгнул, ствол «Вальтера» дрогнул.

Этого было достаточно. Моя рука, все еще поднятая в жесте сдачи, молнией рванулась вниз, к немецкому штыку-ножу на поясе ближайшего солдата. Я выхватил его, и тем же непрерывным движением, вложив в удар вес всего тела, вонзил Веберу под основание ребер, прямо вверх, к сердцу.

Его глаза округлились то ли от боли, то ли от удивления. Как будто математическая формула вдруг дала сбой. Он не выстрелил, только хрипло выдохнул, и его тело начало оседать.

Пули ударили мне в бок, в бедро, сбивая с ног. Я падал, глядя, как капитан Мартин Вебер, архитектор «нового порядка», мертвым грузом валится на пыльную землю своего несостоявшегося царства.

Удар прикладом по голове завершил картину. Тьма накрыла меня, но последней мыслью было не отчаяние, а холодное, четкое удовлетворение.

Тьма отступила ненадолго, кусками, как разорванная плёнка. Сначала в сознание ворвалась боль — тупая, разлитая по всему телу, с особенно яркими, жгучими точками в боку и бедре. Потом — звуки. Уже не хаотичные крики и взрывы, а жёсткие, отрывистые команды. Порядок восстанавливали. Затем — зрение. Я лежал на спине, и надо мной, заслоняя светлеющее небо, склонилось узкое, аристократическое лицо с острым носом и прозрачно-холодными глазами. Полковник фон Штауффенберг.

Он смотрел на меня без ненависти, без гнева. С интересом. Его губы двигались, он что-то говорил ровным, спокойным голосом. Слова были гортанными, отрывистыми, абсолютно непонятными. «…schnell… Ende… kein Spiel mehr…» Я уловил обрывки, но ничего не понимал. Переводчика рядом не было.

Я попытался сфокусировать взгляд на его лице, но веки были свинцовыми. Он наблюдал за этой борьбой, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде холодного уважения, смешанного с досадой. Он кивнул, словно подтвердив себе какую-то мысль. Потом его рука плавно двинулась к кобуре.

Ни страха, ни паники. Только усталое, почти скучное ожидание. Я видел, как его пальцы обхватывают рукоять «Вальтера», слышал лёгкий щелчок снятия с предохранителя. Металл ствола был удивительно холодным, когда он с лёгким нажимом упёр его мне в центр лба.

Наши взгляды встретились. В его — холодная решимость и какая-то странная, ледяная чистота. В моём, думаю, — лишь пустота и полное принятие. Он не стал ничего больше говорить. Просто надавил на спуск.

Вспышка ослепительного белого света не извне, а как будто изнутри черепа. Короткий, оглушительный хлопок, который тут же поглотила наступающая, абсолютная, знакомая тишина.

И снова — чёрное. Без сновидений, без боли, без времени. Просто чёрное. Я знал, что это не конец. Это была лишь ещё одна пауза. Длинная, тёмная и пустая. Но пауза.

Сначала пришло ощущение. Холодная, вязкая тяжесть, давящая на грудь, на ноги, на лицо. Запах. Сладковато-гнилостный, с землистой сыростью. Потом слух. Полная, абсолютная тишина, нарушаемая только шелестом чего-то сухого — то ли трава, то ли ветер.

Я открыл глаза. Над собой увидел тёмный, неровный край. Стену из утрамбованной земли и корней. Я лежал лицом вверх в какой-то яме. И меня завалило.

Инстинктивно я попытался пошевелиться. Тело слушалось с тупой скованностью, как после долгого, тяжёлого сна. Боль от ран ушла, осталась лишь призрачная память о ней. Я упёрся локтями в что-то мягкое и податливое позади, и начал выбираться, отгребая с себя холодную землю и какой-то мусор.

Когда я сел, свесив ноги в углубление, передо мной открылась картина. Неглубокая, наскоро отрытая канава в зарослях чилиги. И она была полна тел.

Я узнал их. Грязные, истёртые рубахи. Босые, исцарапанные ноги. Это были те, кто сидел за колючей проволокой. Пленные. Их скинули сюда, как мусор. Я соскользнул в канаву, осторожно переступая между ними. Лица, обращённые к свинцовому ночному небу, были бледными, восковыми. И на каждом — аккуратная, небольшая входная дырочка в центре лба. Иногда с опалёнными краями. Расстрел. Четкий, методичный, без эмоций. В упор.

Сколько прошло времени? День? Больше? Небо было затянуто сплошными тучами, ни луны, ни звёзд. Вдалеке, в том направлении, где должен был быть лагерь, не было видно ни огней, ни отблесков. Лишь тьма и тишина.

Я выбрался из канавы, отряхивая с одежды комья холодной земли. Моя немецкая гимнастерка была грязной и мокрой. Раны под тканью затянулись, оставив лишь гладкую, новую кожу. Я осмотрелся. Степь. Ночь. Пустота.

Полковник фон Штауффенберг. Это был его почерк. Чистый, рациональный акт. Он нашёл «негодный материал» и ликвидировал его. Устранил переменную. Возможно, после моей «смерти» и побега Ваньки он решил, что эти пленные представляют неконтролируемый риск. Или просто очищал место перед новым этапом своих планов. Неважно. Важен был результат: десятки человек, которые могли жить, лежали в канаве с пулей в мозгу.

Я повернулся лицом в ту сторону, где предположительно находился лагерь, но ничего не увидел. По идее, он мог быть уже свёрнут. Они могли уйти, начав движение к станице. Или просто перенесли стоянку. Мне нужно это выяснить. Я потрогал свой лоб. Там, куда ударила пуля, не было даже шрама. Только гладкая кожа.

Шагнув в темноту, я оставил за спиной немую братскую могилу. Дождь, начинавший накрапывать, смывал с моей гимнастерки грязь и кровь. Я не планировал чего-то грандиозного, отнюдь. Мне нужен был только полковник. Он наверняка думал что игра закончена, мне же хотелось переубедить его в этом.