Внутри, под рёв моторов и дребезжание кузова, клокотала странная, осторожная радость. Получилось. Чёрт возьми, получилось! Я втиснулся в эту стальную змею, которая ползла сейчас к месту где мог быть сын. Эта мысль была как глоток спирта — жгучий и опасный. Но тут же холодный поток реальности гасил это тепло. Самое сложное впереди. Лагерь, куда мы едем, наверняка не просто палатки у реки. Там будет нормальный врач, фельдшер как минимум. Тот, кто отличит настоящий шок от симуляции, свежую рану от начинающей заживать. Моя рана…

Я осторожно, под видом слабого движения, приподнял голову, осматривая полумрак кузова. Свет из щелей падал на соседа. Немец лет сорока, ефрейтор, лицо бледное, покрытое щетиной. Голова туго перебинтована, из-под повязки на лбу проступало тёмное пятно. Правая рука в самодельной шине из двух палок и ремней лежала на груди. Он тихо стонал в такт тряске, его глаза были закрыты, губы шевелились беззвучно. Раненый, но, похоже, в сознании.

А у меня… Я сосредоточился на ощущениях. Под плотной повязкой на предплечье начинался знакомый, противный зуд. Лёгкое, едва заметное покалывание по краям разреза. Это был сигнал — процесс пошёл, тело делало свою работу, слишком быструю для обычного человека. Такого нельзя было допустить. Вскоре рана могла сойтись так, что любой медик задал бы вопросы.

Под рёв двигателя и стон соседа, я медленно, будто в бреду, пошевелил правой рукой. Пальцы левой, скрытые от глаз, подползли к краю повязки на правом предплечье. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, подсунул указательный и средний палец под бинт, к месту разреза. Боль сразу ожила, яркая и густая. Я нащупал влажные, уже начавшие смыкаться края раны. Без колебаний, упёрся подушечками пальцев и медленно, с постоянным давлением, раздвинул их в стороны. Острая, жгучая боль ударила в мозг, заставив съёжиться. Тёплая струйка крови тут же омыла пальцы. Я поводил ими внутри разреза, убедившись, что свежее повреждение обширно и края не стянутся в ближайшие часы. Только тогда так же медленно убрал руку, прижал её к боку, позволив новой крови пропитать повязку изнутри.

Всё это время моё лицо оставалось расслабленным, глаза закрытыми, дыхание — тяжёлым и прерывистым, как у человека в глубоком шоке. Грузовик подпрыгивал на колдобинах, ящики скрежетали друг о друга. Где-то впереди урчали танковые дизели, задавая темп этому безумному маршу.

Ехали долго. Дребезжание и тряска превратились в монотонный гул, сливающийся с гулом в висках от боли и напряжения. Я провалился в тяжёлую, тревожную дремоту, где образ сына смешивался со вспышками взрывов и рёвом моторов. Проснулся от тишины и неподвижности. Двигатель заглох. Глухой стук — это откинули борт кузова. Резкий дневной свет ударил в лицо сквозь веки.

Меня снова подхватили под мышки и колени, переложили на скрипучие носилки. Неслышно понесли куда-то. Я приоткрыл веки на миллиметр. Проплывал потолок серой армейской палатки, натянутой на деревянный каркас. Потом — резкий поворот, и меня осторожно перекатили с носилок на что-то более мягкое, но всё равно жёсткое: походную койку с одеялом. Подошел врач.

Сквозь узкую щель я разглядел его. Совсем молодой, почти мальчишка, лет двадцати двух, не больше. Но на гимнастерке — погоны фельдфебеля медицинской службы. Лицо нахмуренное, сосредоточенное, с острым, умным взглядом. Он действовал быстро, без суеты. Сначала наклонился, приоткрыл мне веко и посветил в глаз карманным фонариком. Я закатил зрачок, продолжая дышать ровно и поверхностно. Пальцы врача ощупали шею, проверяя пульс, потом перешли к голове, осторожно ощупывая череп, ища гематомы или вмятины. Он говорил что-то тихо, отрывисто, обращаясь, видимо, к санитару. Я ловил четкие, но бессмысленные для меня обрывки:

— … keine Fraktur… Pupillenreaktion schwach… Schockzustand…

Потом он взял мою правую руку — ту которую я «ранил». Осторожно, но решительно разрезал ножницами пропитанный кровью рукав и повязку. Воздух коснулся раны холодным прикосновением. Врач замер на секунду, изучая повреждение. Я внутренне напрягся. Но он лишь тихо щёлкнул языком, что-то пробормотал про «glatter Schnitt… tief, aber sauber…», и начал обрабатывать рану заново, с какой-то холодной, методичной аккуратностью. Жгло невыносимо, но я не дрогнул. Перевязав руку, он откинулся и позвал кого-то:

— Schwester!

Подошла девушка. В точно такой же серой полевой форме, но на ней она сидела иначе. Лет двадцати пяти. Лицо не красотки в привычном смысле, а скорее строгой, сосредоточенной привлекательности — высокие скулы, прямой нос, тёмные брови, собранные в тугой пучок пепельные волосы. Глаза были серыми и очень внимательными. Она молча выслушала короткие указания врача, кивнула и повернулась ко мне с небольшим металлическим подносом.

Я увидел шприцы. Она набрала лекарства из ампул, её движения были точными и быстрыми. Ни слова, ни улыбки. Профессиональная отстранённость. Первый укол — в плечо, чуть ниже погона. Острая, но терпимая боль. Второй — следом. После третьего, сделанного с таким же бесстрастным выражением лица, в тело начало медленно вползать странное тепло, а потом и тяжесть. Мысли гасли, я почувствовал, как контроль над собой ускользает. Попытался внутренне сопротивляться, но лекарства делали своё дело. Веки налились свинцом. Последнее, что я увидел, — это спина молодого фельдфебеля, отходящего к следующей койке, и профиль медсестры, уже поворачивающейся ко мне, чтобы поправить одеяло. Потом сознание сползло в тёмную, бездонную яму.

Я проснулся от тишины, но это была обманчивая тишина. Не мертвая, как в степи, а густая, насыщенная звуками: за стенкой брезента слышались приглушенные голоса, лязг котелков, отдаленный, ровный гул генератора. В самой палатке — прерывистый храп, хриплое дыхание, чей-то сдавленный стон. И ровные, мягкие шаги по земляному полу — медсестра. Она двигалась между койками, поправляла одеяла, шептала что-то успокаивающее по-немецки.

Я лежал не шелохнувшись, слушая. Шаги приблизились. Я замер, дыхание сделал глубоким и ровным, как у человека в тяжёлом сне. Почувствовал на себе её взгляд — внимательный, оценивающий. Пауза. Потом шаги удалились к выходу, брезент зашуршал — она вышла.

Только тогда я приоткрыл глаза. В палатке царил полумрак, горела одна керосиновая лампа, подвешенная к центральной стойке. Видны были ряды коек, тёмные фигуры на них. Раненых человек девять или десять. Никто не смотрел в мою сторону.

Медленно, под грубым одеялом, моя левая рука снова поползла к правому предплечью. Пальцы нащупали плотную повязку, край раны под ней. Я снова аккуратно, но решительно раздвинул пальцами начинающие срастаться края разреза. Тёплая, липкая волна крови тотчас заполнила повреждение. Хорошо. Теперь рана снова была «свежей».

Я ждал. Время тянулось мучительно. Шаги вернулись — она снова делала обход. Я снова превратился в бесчувственное тело. Почувствовал, как она остановилась у изголовья моей койки, её присутствие было почти осязаемым. Потом она снова ушла. На этот раз надолго.

Когда в палатке стало совсем темно и даже лампа была притушена, я начал двигаться. Сначала просто повернул голову, осматриваясь. Никто не шелохнулся. Осторожно, без единого звука, соскользнул с койки на прохладный земляной пол. Ноги дрожали от долгой неподвижности, но я заставил их слушаться. Крадучись, как тень, добрался до полога палатки и отодвинул край брезента ровно настолько, чтобы выглянуть одним глазом.

Ночь. Но для моего зрения — не полная тьма. Звёздный свет, рваные облака — этого было достаточно, чтобы мир обрёл чёткие, хотя и монохромные очертания. Лагерь раскинулся передо мной, огромный и живой.

Чёткие ряды палаток, десятки тентованных грузовиков, выстроенные как на параде. Угловатые, низкие силуэты бронетранспортеров. И танки. Я насчитал с десяток Pz IV, их длинные стволы торчали в небо, как чёрные пальцы. Дальше, у самого края лагеря, стояли приземистые, массивные тени — вероятно, противотанковые или зенитные орудия. Всюду двигались люди: патрули, часовые у техники, клубящийся дымок костров, у которых грелись солдаты.