Я не притронулся к еде. Спазм в горле не давал ничего проглотить. Я пил воду из кружки, ощущая, как холодная жидкость обжигает сухое горло. Чуть позже медсестра вернулась, забрала нетронутую еду, не сказав ни слова.

Затем пришел фельдфебель-врач. Молодое, сосредоточенное лицо. Он проверил пульс, посветил в глаза фонариком, осмотрел повязку, кивнул сам себе. Он тоже не сказал ни слова, но его взгляд, скользнувший по наручникам, был вполне красноречивен: «Ты перешел в другую категорию. Из пациента в объект».

После его ухода я снова погрузился в тягучее ожидание. Ванька. Если он здесь, то, наверное, тоже за этой колючкой. Вебер убил Эдика на моих глазах. Что помешает ему сделать то же самое с другим пленным? С сыном? Чтобы «расшевелить» меня?

Я снова попытался оценить своё положение. Прикован. Под постоянным наблюдением. Любая попытка симуляции теперь бессмысленна — они знают, что я в сознании и всё понимаю. Единственное, что у меня оставалось — это молчание. Но даже оно теперь было оружием с обратным эффектом. Молчание — новые смерти на моих глазах. А говорить… говорить нельзя.

Это был тупик.

Когда в палатку снова вошли, я даже не сразу понял, сколько времени прошло. Двое солдат с автоматами. Они отцепили наручники от койки, но не сняли их с запястья. Взяли под мышки и повели. На этот раз не в штабную палатку, а в другую, чуть больше, расположенную ближе к центру лагеря.

Внутри горело несколько ярких ламп на стойках. Стол был больше, на нем разложены карты. За столом сидел капитан Вебер. Рядом, как всегда, стоял его холеный подручный с бесстрастным лицом. Переводчик в очках с планшетом ожидал у края стола. Но теперь в помещении был четвертый.

Он сидел в кресле сбоку, откинувшись на спинку, одну ногу закинув на колено другой. На нем была синяя форма летчика люфтваффе, но без фуражки. На плечах — полковничьи погоны. Лицо — узкое, с острым, как у хищной птицы, носом и тонкими, бледными губами. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, были зачесаны назад. Он курил длинную сигарету в мундштуке, и его светло-голубые, почти прозрачные глаза изучали меня с холодным, отстраненным любопытством, с каким энтомолог рассматривает редкий экземпляр насекомого.

Вебер что-то тихо сказал ему по-немецки, кивнув в мою сторону. Полковник люфтваффе медленно выпустил струйку дыма и слегка кивнул, не отрывая от меня взгляда.

Меня усадили на табурет напротив стола, лицом к обоим офицерам. Солдаты остались у входа.

Переводчик заговорил первым, обращаясь ко мне, но глядя на Вебера, как бы получая санкцию:

— Капитан Вебер представляет полковника авиации Эрнста фон Штауффенберга. Полковник заинтересовался вашим делом.

«Фон Штауффенберг». Я в таких вещах не дока, но вроде «фон», это аристократ.

Полковник люфтваффе заговорил. Его голос был негромким, слегка хрипловатым, как у многих курильщиков, и говорил он медленно, веско, с легким аристократическим прононсом. Переводчик синхронно озвучивал русские слова.

— Капитан Вебер доложил мне о… необычном пленном. Офицер, выдававший себя за контуженного, демонстрирующий редкую выдержку. И, как я понимаю, имеющий непосредственное отношение к инциденту с угнанным нашим самолетом. Это так?

Он смотрел прямо на меня, и его взгляд, в отличие от ледяной аналитичности Вебера, был и пронизывающим, и надменным.

Я молчал. Отвечать не было смысла. Вебер всё уже рассказал.

Полковник фон Штауффенберг не стал настаивать. Он снова затянулся сигаретой, стряхнул пепел в массивную пепельницу на столе.

— Капитан Вебер — человек действия, — продолжил он через переводчика. — Его методы… прямолинейны. Иногда эффективны, иногда — нет. Ваша реакция на расстрел пленного показала, что давление через угрозу жизни других на вас действует, но не так, как хотелось бы. Вы не сломались. Вы взорвались. Это интересно, но бесполезно.

Он сделал паузу, давая переводчику и мне осознать сказанное.

— Я, в отличие от капитана, предпочитаю смотреть на картину шире. Вы не просто упрямый солдат. Вы проделали сложный путь, чтобы оказаться здесь. Рисковали, имитировали, проникли в самый центр нашей группировки. Это говорит о важной цели. Очень важной. И я сомневаюсь, что эта цель — просто разведка или диверсия. Для этого есть другие способы. — Он наклонился вперед, положив локти на стол. — У вас здесь кто-то есть. Не так ли?

Сердце ёкнуло, но эмоции я сдержал. Этот был опаснее Вебера. Тот мыслил тактически, категориями боли, страха и выгоды. Этот мыслил стратегически, категориями мотивов и целей.

— Молчание — тоже ответ, — заметил фон Штауффенберг, слегка усмехнувшись. — Но давайте отвлечемся от допроса в его грубом понимании. Позвольте мне рассказать вам кое-что, господин… полковник, как вы себя назвали. Мы, немцы, оказались здесь, в этом странном мире, не по своей воле. Наш долг — не просто выжить, а утвердить здесь порядок, основанный на разуме и силе. Капитан Вебер рассказал вам о наших планах относительно станицы. Они… утилитарны, но логичны. Однако у меня несколько иной взгляд.

Он откинулся в кресле, разглядывая кончик своей сигареты.

— Вы, русские, выносливы, жестоки в бою, привязаны к своей земле. Вам не хватает дисциплины и системного мышления, но как материал для построения нового порядка… вы имеете потенциал. Уничтожать такой материал — расточительно. Особенно в условиях, когда мы отрезаны от своих основных ресурсов.

Вебер, слушая это, слегка нахмурился, но промолчал. Было видно, что между двумя офицерами существует некое напряжение, различие во взглядах.

— Я предлагаю вам рассмотреть иной вариант, нежели тот, что предлагал капитан, — продолжал фон Штауффенберг. — Не торг из-за жизни пятидесяти человек. Более масштабную сделку. Вы помогаете нам взять станицу быстро, с минимальными потерями с обеих сторон. В обмен… мы не просто пощадим жителей. Мы интегрируем их в новую структуру. Мужчины, способные носить оружие и подчиняться приказам, будут служить во вспомогательных частях. Женщины, как и планировалось, займут свое место. Но не как рабыни, а как… гражданки второго сорта, но с определенными правами. Ваши дети получат шанс на образование и место в новом обществе. А вы… вы сможете возглавить русский вспомогательный контингент. Под нашим, разумеется, контролем. Вы сохраните жизни своих людей и получите власть. Не иллюзорное обещание от капитана, а реальное положение.

Он предлагал не просто предательство. Он предлагал коллаборационизм в грандиозном масштабе. Стать старостой при новых хозяевах. Предать всех, чтобы «спасти» их в новом, извращенном качестве.

— Вы предлагаете мне стать полицаем, — хрипло сказал я, впервые нарушив молчание.

Фон Штауффенберг усмехнулся, не дожидаясь перевода, словно понял меня. Знает язык?

— Я предлагаю вам стать разумным правителем в новых условиях. Сохранить то, что можно сохранить. Иначе станица будет взята штурмом. Капитан Вебер прав в одном: мы возьмём её. И тогда последствия будут куда хуже. Хаос, мародерство, массовые расстрелы за сопротивление. Выбор между контролируемой сдачей и кровавой бойней. Между жизнью на строгих условиях и смертью. Вы, как старший офицер, должны понимать логику такого выбора. — подтверждая мою догадку, произнес он на достаточно чистом русском, почти без акцента, и снова наклонился, его голос стал тише, убедительнее:

— Подумайте о тех, кто вам дорог. Сейчас они за колючей проволокой или в обречённой станице. Через несколько дней они могут быть мертвы. Или… они могут жить. Под вашей защитой. Вам решать, какой приказ вы отдадите своей совести.

Он откинулся, давая мне подумать. Вебер наблюдал молча, его лицо было непроницаемым. Было ясно, что фон Штауффенберг переигрывал его, предлагая более изощрённую, более страшную ловушку. Вебер ломал, аристократ — соблазнял властью и мнимым спасением. И тот, и другой пути вели в пропасть.

Я сидел, скованный наручниками, и смотрел на карту на столе, на которой, без сомнения, была изображена станица с ее окрестностями. Смотрел, и бездумно запоминал. Где-то там были Аня, девочки, Олег, все остальные. И здесь, в метрах от меня, возможно, за колючкой, был Ванька. Мне предлагали стать Иудой, чтобы, как мне казалось, спасти их. Но цена спасения была хуже смерти. Или нет?