В какой-то момент вой прекратился так же внезапно, как и начался. Дикари, не глядя друг на друга, развернулись и шагнули в колышущуюся серую пелену на краю круга. Один за другим. Они растворялись в ней беззвучно, будто тая. Последний исчез.

Я ждал. Минуту. Две. Может больше. Потом поднялся, и ежась, — а здесь вдруг стало холодно, подошёл к тому месту, где они исчезли. Марево висело, неподвижное теперь, словно застывшая рябь на воде. Сквозь него проступали смутные тени чего-то высокого и прямого.

Сомнений не было, они открыли очередной портал. Не раздумывая больше, я шагнул вперёд. Воздух ударил в лёгкие — сухой, разреженный, холодный и воняющий застаревшей гарью. Я поднял голову, отплёвываясь от пепла. Света не было. Вернее, он был, но это был свет неживой: тусклое, зеленовато-серое сияние, лившееся с низкого, сплошного потока свинцовых туч. Снежная крупа секла лицо.

А вокруг руины. Бесконечные, укутанные в саван из снега и пепла. Обломки бетонных коробок, скелеты заводских цехов, груды кирпича, из которых торчали чёрные, рваные арматурные рёбра. Всё было тихо, мёртво и неподвижно. Ветер гудел в этом каменном лесу, завывая в пустых глазницах окон.

И тогда я увидел это. Часть обвалившейся стены, почти скрытая сугробом. На ней, несмотря на трещины и сколы, угадывался фрагмент гигантской рекламы. Потускневшие, выцветшие буквы. Знакомый, идиотски жизнерадостный слоган о чём-то вроде «вкуса настоящего лета». А ниже — массивная металлическая рама, в которой когда-то было стекло. Я видел эту рекламу и эту раму сотни раз на въезде в город со стороны трассы.

Это был город, рядом с которой находилась наша станица.

Замерев на какое-то время от неожиданности открытия, я обернулся, посмотрев на мерцающее марево позади, и плотнее закутавшись в куртку, побрёл вглубь города, или того, что от него осталось. Идти было тяжело. Ноги проваливались в снежно-пепловую массу, под ней хрустело и скрипело битое стекло, обломки кирпичей. Руины вставали из серой мглы, как декорации к апокалипсису. Вот скелет пятиэтажки — от неё остался только рваный бетонный торец с зияющими дырами квартир, из которых свисали сосульки, похожие на сталактиты в пещере. Рядом — оплавленный остов машины, вмёрзший в лёд.

И я начал узнавать. Вот этот длинный, низкий бункер с вывернутыми стальными дверями — это был универсам «Восток». Теперь от него осталась лишь половина коробки, заполненная спекшимся мусором и льдом.

Я свернул на то, что когда-то было проспектом. Теперь это была аллея смерти, обставленная по бокам грудами битого бетона, среди которых торчали ржавые остова автомобилей, намертво вмёрзшие в лед. Ветер гулял по этому коридору, завывая в пустотах и принося с собой запах старой, пропитавшей всё гари. Я шёл мимо, и в памяти всплывали другие картины: летний вечер, тот же проспект, заполненный людьми, гудками машин, запахом асфальта и пыли. Теперь — только вой и хруст пепла под ногами.

И школа. Моя школа. Её я узнал не сразу. От трёхэтажного здания осталась лишь часть первого этажа с полуобвалившейся стеной. Кирпичная коробка, пустая и тёмная, заваленная снегом. Я остановился напротив, и сквозь рёв ветра мне вдруг послышался далёкий, призрачный звонок на урок. Смех на перемене. Я стоял, смотря на эту могилу своего детства, и чувствовал, как холод проникает уже не в тело, а куда-то глубже, в самое нутро, вымораживая последние островки чего-то живого внутри.

Именно тогда я впервые отчётливо почувствовал «Это». Помимо леденящего холода, в теле начало разливаться странное, внутреннее тепло. Очень непривычное, словно где-то в глубине тканей включились крошечные, невидимые грелки. Во рту появился стойкий, противный металлический привкус, как будто я грыз ржавый гвоздь. Он не смывался, а лишь усиливался с каждым вдохом ледяного воздуха. Голова, сначала ясная от адреналина, начала слегка пульсировать в висках — глухой, давящей тяжестью, как перед сильной грозой. И глаза — они начали слезиться на ветру, но слёзы были не просто солёными, они щипали, будто в них попала едкая пыль. Я знал эти признаки. Первичные симптомы воздействия радиации. Не смертельные, не мгновенные. Но сигналы. Мой изменённый организм теперь звенел тихой, но отчётливой тревогой, улавливая невидимую ядовитую грязь, въевшуюся в каждый камень, в каждую крупинку пепла этого места.

Я плюнул, пытаясь избавиться от металлического вкуса. Слюна, жёлтая и густая, медленно впитывалась в грязный снег. Мне нужен был обзор. Самым высоким объектом поблизости был торец девятиэтажки. Одна её половина обрушилась, сложившись в гигантскую груду битого камня и торчащих плит перекрытий. Но вторая, та, что смотрела на проспект, ещё стояла. И по её ржавому, облезлому боку, как шрам, тянулась пожарная лестница. До третьего этажа она была сорвана, но выше, судя по силуэту, казалась целой.

Добраться до неё стало отдельным квестом. Пришлось пробираться через завал из обломков, проваливаясь в скрытые снегом ямы, обходя зияющие трещины в земле. Каждый шаг отзывался глухой болью в уже ноющих мышцах. Металлический привкус стал фоном, как шум в ушах. Наконец, я ухватился за ледяную перекладину лестницы. Нижний пролёт действительно висел на честном слове, оторванный от стены. Пришлось лезть по остаткам балкона и карнизу, цепляясь за арматуру, рискуя сорваться в груду острых обломков внизу.

С третьего этажа лестница была более-менее цела, хотя и шаталась под ногами, издавая скрип, который казался невероятно громким в этой гробовой тишине. Я лез, не глядя вниз, сосредоточившись на каждом следующем шаге. Воздух становился ещё холоднее и разреженнее, ветер усиливался, норовя сорвать с хлипких перил. В голове, помимо мыслей о том куда поставить ногу, всплывали обрывки некогда полученных знаний. Тогда, в первый год нашего «попаданства», я перечитал горы старого барахла, в том числе и про это.

«Падение температуры на градус-два за год — ерунда, — пронеслось в голове, пока я перебирался через провалившуюся площадку пятого этажа. 'Год без лета»… голод, мор, но люди выживут. Холод, пробивающий сейчас меня насквозь, был сильнее. Я добрался до седьмого этажа, и ветер уже выл совсем иначе, забираясь под одежду ледяными когтями. Десятилетняя зима. Падение на пятнадцать-двадцать. Снег, лёд, накопление… гибель большинства. Но не всех. Скот в естественных холодильниках… стратегические запасы зерна…

Последние два этажа дались тяжелее всего. Лёгкие горели, в висках стучало, и к металлическому привкусу добавилась лёгкая, но нарастающая тошнота. Я вылез на последнюю площадку, под самую крышу, и прислонился к холодной стене, отдыхая. Потом перегнулся через шаткие перила.

Город лежал передо мной, как труп на вскрытии.

С этой высоты было видно всё, вернее, вся безграничность катастрофы. Город был не просто разрушен, он был стёрт, сглажен. Как будто гигантский раскалённый утюг проехался по нему, а потом всё заморозили. Целые кварталы представляли собой лишь белые, заснеженные поля с тёмными, регулярными буграми — это были этажи домов, сложившихся плитами. Линии бывших улиц угадывались лишь как более узкие провалы между этими буграми. Там и сям торчали одинокие, упрямые остова каркасных зданий. Их чёрные рёбра ржавели на фоне белого безмолвия. Урал, разделявший город на Европу и Азию, просматривался как изогнутый, закованный в серый лёд овраг, берега которого слились с общим хаосом.

На горизонте, там, где должен был быть металлургический комбинат, небо смыкалось с землёй в единой, блёклой, серо-зелёной пелене. Ни единого намёка на жизнь, кроме воющего ветра. Никаких признаков выживших.

Я простоял так несколько минут, впитывая этот вид, этот леденящий душу масштаб тихой смерти. Всё, что я читал, сложилось в единую, безнадёжную картину. Это был не «год без лета». Это было что-то между «десятилетней зимой» и «новым ледниковым периодом». Цивилизация здесь не была отброшена на пятьдесят лет. Она была стёрта. Заморожена и похоронена.

Я в последний раз обвёл взглядом замёрзшее море руин, запоминая это, как запоминают кошмар. Потом развернулся и начал спускаться по скрипучей, ненадёжной лестнице, очень надеясь что портал не закрылся, и я смогу попасть обратно в болотный мир.