Успокоившись, немец заговорил.

— Станица… укреплённый пункт. Мы провели разведку. У вас есть ресурсы, оружие… но есть и уязвимости.

— Ваша разведка ничего не поняла, — отрезал я. — Вы смотрели на стены и пулемёты. Вы не увидели главного. Почти каждый в станице — такой же, как я. Только многие — крепче, выносливее, и некоторые… с дополнительными адаптациями. Скорость регенерации, устойчивость к травмам, повышенная плотность тканей. Ваши пули и осколки для нас — временная потеря боеспособности, не более. Вы ведёте войну не с людьми. Вы ведёте войну с живой, самовосстанавливающейся крепостью из плоти.

Полковник молчал, обдумывая услышанное.

— Вы же слышали о странностях этого мира? Зомби, оборотни, вампиры?

— Отрывочные данные, — ответил он сдержанно, — Я… отнес это к примитивному суеверию или психическим срывам в условиях стресса. Шум, не более того.

— Вы ошиблись, — парировал я резко. — Это не шум. Это данные. Самые важные данные, которые вы проигнорировали. Потому что самое «чудесное», самое аномальное место в радиусе сотен километров — это не какая-то пещера или лес. Это наша станица.

— «Ожившие мертвецы», «призраки», «потусторонние твари» — это всё не метафоры, полковник. Это мы. Мы — та самая аномалия, которую вы считали сказками.

Немец недоверчиво посмотрел исподлобья.

— И потомства от наших женщин у вас не будет, в лучшем случае вашим самцам они просто головы открутят… — добавил, сгущая краски, я.

Он молчал, переваривая. В его глазах мелькало недоверие, но уже подорванное тем, что он видел. Я решил дать ему точку опоры, которую он знал.

— Вы знаете про Город к северу. Знаете, что там серьёзные банды, жёсткая конкуренция за ресурсы. И наверняка знаете что мы уже контролируем его большую часть.

— Допустим.

— А вы не задумывались, как кучка «провинциалов» смогла этого добиться? Почему?

Немец пожал плечами.

— Потому, что нас невозможно выбить с позиций. Они стреляют, мы падаем, встаём и идём дальше. Они не могут удержать то, что захватили, потому что их потери невосполнимы, а наши — временны. Это биологическое, а не тактическое превосходство.

Чтобы поставить точку, я расстегнул гимнастерку, обнажая тело под дырками от пуль.

— Вы действительно меня убили, но я восстал, и снова полон сил. И это не уникальный случай. Это — стандарт для станицы. Ваши солдаты, ваши танки идут не на завоевание. Они идут на убой. Вы потратите боеприпасы, потеряете личный состав, а мы будем восстанавливаться быстрее, чем вы сможете нас уничтожать. Вы не завоюете нас. Вы просто станете очередным источником ресурсов для общины, которую не можете понять и против которой ваше оружие бессильно.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была холодная, безрадостная переоценка. Я видел, как в его голове шестерёнки логики, отбросив шок, снова начали вращаться, но теперь основываясь на новых, тревожных данных.

— Вам вам докладывали детали угона «Мессершмитта»? — спросил я, переходя к конкретике.

Полковник медленно кивнул, не отрывая взгляда. Его голос был ровным, но глухим.

— Ja. Он угнан во время диверсии. Потери личного состава, разрушения.

— А про второго пилота? Того, кто сгорел в кабине «Фоккера»? Нашли тело?

Он задумался на секунду, его глаза сузились, лихорадочно прогоняя в памяти отчёты.

— Нет… — произнёс он наконец, и в этом слове прозвучало первое сомнение в картине, которую ему рисовали. — Нет. Предположили, что огонь был настолько сильным, что он рассыпался пеплом. Но без подтверждения…

— Почему?

Немец скривился, и повторил за мной.

— Почему?

— Потому что его там не было, — отчеканил я. — Именно он меня освободил из-под замка. Именно мы вдвоем сели в тот «Мессершмитт». А взрыв, который уничтожил половину вашего лагеря — это была наша прощальная записка. Чтобы замести следы и дать время на отрыв.

Полковник фон Штауффенберг замер. Вся цепочка событий — побег, угон самолёта, диверсия — теперь выстраивалась в новую, непонятную для него логику. Это не была удача или дерзость партизан. Это была работа существ, действующих вне рамок обычных человеческих ограничений: выживших после пыток и казни, проникших на охраняемый аэродром и совершивших почти невозможное.

— Вы понимаете, о чём это говорит, герр полковник? — продолжил я, не давая ему опомниться. — Это говорит о том, что ваша дисциплина, ваши патрули, ваши замки — бесполезны против того, кто может пережить пулю в голову и выйти из огня. Мы не просто живучи. Мы — неистребимы. И каждый ваш шаг в сторону станицы — это шаг в пасть к существам, которых вы даже не можете корректно классифицировать. Ваша война здесь обречена на провал с самого начала. Вы бьётесь не с армией. Вы бьётесь с новой формой жизни. Высшей ее формой, и заметьте, эта жизнь далеко не арийцы.

Полковник задумался, «стекленея» взглядом. Он молчал долго, слышно было лишь шум дождя по брезенту коляски и отдаленный гул мотора последнего грузовика, скрывавшегося за холмами. Наконец он перевел взгляд на меня, и в его глазах уже горел расчетливый огонек.

— Хорошо, — произнес он тихо, но четко. — Я вам верю. Допустим, всё так. Вы… устойчивы. Неистребимы. Но если вы настолько непобедимы, — он сделал паузу, — зачем вам я? Зачем этот… спектакль с похищением? Карты, диспозиция? Вот они. — Он кивнул на кожаную планшетку, висевшую у меня на ремне. — Там всё ясно. Координаты, маршруты, силы. Большего я не расскажу, потому что не знаю большего. Так для чего? Для личной мести? Она не кажется вам… мелкой на фоне ваших возможностей?

Я не ответил сразу. Достал из кобуры его «Вальтер P38», щёлкнул затвором, проверив патрон в патроннике. Затем я направил ствол не на него, а в сторону, демонстративно положив его на колено.

— Зрите в корень, герр полковник, — сказал я, недобро усмехаясь. — Вы мне не нужны. Совсем. Карты? Мы и так знаем, откуда вы придёте. Разведка у нас работает. Вы — просто ещё один офицер, которых мы уже перебили немало. Я могу вас прямо сейчас пристрелить. Вот, — я ткнул пальцем в пистолет, — из этого самого «Вальтера». Из того, из которого вы убили меня и остальных пленных. Чисто, быстро. Или нечисто — прострелю вам ноги и брошу умирать. Вас устроит такой вариант?

Он медленно, очень медленно отвёл взгляд, уставившись на серый горизонт, на стелющийся дождь, и я видел, как напряглись мышцы на его скулах.

— Нет, такой вариант меня не устраивает… — сказал он наконец, и добавил сухо, без интонаций. — А что… Те… Кого мы расстреляли, они тоже?..

— Тоже ожили?

Немец кивнул.

— Не все, к сожалению. Наших там было всего трое, и с ними уже всё в порядке.

— Ясно.

— Ну вот и славно, — я убрал пистолет, сунул его за пояс. — Тогда давайте что-то решать. Потому что единственная причина, по которой вы ещё дышите, — это возможность диалога. Не допроса. Диалога. Между тем, кто считал себя завоевателем, и тем, кого он не смог завоевать даже на биологическом уровне. У вас есть что предложить, кроме никчемных карт и мёртвых планов?

Полковник молчал. Дождь по прежнему стучал по брезенту коляски. Я видел, как в его глазах идет холодный расчет. Подождал, затем достал из планшета бумагу и карандаш.

— Для начала давайте так, — сказал я, протягивая ему. — Рисуйте. Кто у вас главный, кто за что отвечает, кто кого слушает. Потом продолжим.

Он взял карандаш, развернул лист на колене. Его движения были точными, без лишних эмоций.

— Наше соединение… условно, «Оперативная группа 'Юго-Восток»«, — начал он. — Изначальная структура была стандартной. Командующий — генерал-майор Хорст Фальк. Штаб. Два усиленных пехотных батальона, каждый около тысячи двухсот человек. Батальон снабжения. Отдельный танковый батальон — две роты танков, всего двадцать две машины. Дивизион полевой артиллерии: 105-мм гаубицы. Зенитный дивизион: 88-мм и 20-мм счетверенные установки. Речная флотилия: четыре сторожевых катера типа 'Зибель» и несколько барж для перевозки. И… моя часть.