Он был похож на репу — округлый, размером с кулак, с тонкими, нитевидными отростками. Но цвет — чёрный, глубокий, матовый, как та вода, в которой он рос. И пористый, будто пемза или застывшая лава. Дикарь отряхнул его от грязи, сунул в висящую на боку торбу и двинулся дальше.

Второй, третий — делали то же самое. Нагибались, тянули, срывали, прятали. Молча, без суеты, как машины.

Я вышел из-за дерева. Они не обратили на меня внимания — ни взгляда, ни движения. Просто продолжали своё дело, будто меня не существовало.

Подошёл ближе. В земле, там, где только что рос чёрный корень, осталась ямка, заполняющаяся чёрной жижей. Рядом — ещё одна, и ещё. Целое поле этих ямок, будто здесь уже собирали урожай.

Я нагнулся. Один корень торчал прямо передо мной, чёрный, пористый, с чуть приподнятой над грязью макушкой. Протянул руку, ухватился, потянул, и тут словно земля ушла из под ног. Я не успел даже вскрикнуть. Грязь, бывшая до этого плотной, вдруг превратилась в жидкую, засасывающую трясину. Я проваливался, уходил в неё по пояс, по грудь, по шею. Руки хватались за края, но края не было — только скользкая, холодная жижа, стекающая по пальцам.

Корень, который я тянул, оказался не корнем. Это была пробка. А под ней — дыра. Чёрная, бездонная, уходящая в никуда. И меня затягивало в неё, медленно, но неотвратимо. Я закричал. Звук вышел сиплым, чужим. Дикари стояли вокруг, смотрели на меня пустыми глазами и не двигались. Ни один не протянул руку, не попытался помочь. Просто смотрели.

Чёрная вода сомкнулась над головой. Холод, темнота, падение.

И тут же — резкий, обжигающий рывок.

Я открыл глаза, тут же почувствовав холод. Костер погас, только горстка белого пепла да пара почерневших, остывших головешек. Даже углей не осталось.

Выругался про себя, и скрипя челюстями, быстро собрал щепу, сухую газету из запасов, соорудил нечто вроде гнезда. Зажег спичку — газета охотно занялась, с сухим шелестом передав огонь щепкам. Подбросил пару тонких дощечек, потом потолще. Пламя, робкое вначале, набрало силу, отогнав тьму и холод шага на три вокруг.

Пока огонь разгорался, я, чтобы отвлечься, взял коробок и пересчитал спички. Сорок три штуки. Не много, но и не мало. Если по две-три в день — на пару недель хватит. А там… Наверняка если пошарить хорошенько, найдутся еще. Мысль была спокойной, почти деловой. Выживание сводилось к арифметике: спички, вода, дрова, мёд.

Подтянув поближе кастрюлю, вскипятил воду, выпил, с наслаждением чувствуя, как жар растекается по желудку. Мёд есть не стал — нужно растягивать. Вместо этого тщательно, почти до блеска, вылизал ложку, которая была в банке. Сладость была призрачной, но мозг отозвался на неё коротким всплеском чего-то вроде удовлетворения.

Сегодня программа была ясна: снова к порталу. Потом, если опять пусто — продолжать поиск. Обследовать ближайшие здания по кругу. Ну а пока еще немного поспать. Костра на часок хватит, поваляюсь.

Подтянув под себя ноги, я накрылся спальником с головой и почти мгновенно заснул. Сколько спал, не понял, но проснулся когда от костра снова остались одни головешки и пепел.

Натянув унты, я опять принялся за привычное дело. Щепа, газета, аккуратная пирамидка из тонких лучинок. Спичка. Вспыхнуло. Подбросил пару более толстых плашек от разобранного ящика. Огонь, принявшись за сухую древесину, загудел глуховато и уверенно. Свет и тепло — два главных божества моего подземного мира.

Пока пламя набирало силу, а я грел онемевшие руки, мысли неминуемо уползли туда, за границы этой ледяной скорлупы. В станицу. Атаку там, наверное, уже отбили. Если всё шло по плану. Если фон Штауффенберг… Если банды из Города… Если, если, если… В голове выстраивалась длинная цепь условий, каждое звено которой могло лопнуть. Я поймал себя на этом и резко оборвал. Думать об этом было не то что бесполезно — вредно. От этого что-то важное съёживалось внутри, холодело. Нет. Логика и факты. Факт: план был хорош. Факт: Наши знают своё дело. Другого варианта у моего разума просто не было.

Вскипятил воду, выпил почти половину кастрюли, обжигаясь. Жидкость заполнила пустоту в желудке, дав иллюзию сытости.

Путь к порталу стал уже настоящим ритуалом. Шаги отмеряли расстояние, глаза скользили по знакомым ориентирам — вот треснувшая бетонная балка, вот скелет машины, вмёрзший в лёд. Надежда уже не вспыхивала, а лишь тлела где-то на задворках сознания. Я просто шёл проверять.

И снова — снег, следы, пустота. Ни марева, ни намёка. Я даже не остановился надолго. Развернулся и пошёл обратно, но уже не к подвалу.

Я стал вспоминать как тут было «при жизни», и первым делом вспомнил про больницу. Большая, два корпуса — детский и взрослый. Наверняка обрушилась, иначе бы я её уже увидел, но всё равно, даже в руинах могло остаться что-нибудь интересное.

Маршрут выстроился в голове сам: по бывшему проспекту до перекрёстка, потом налево, вверх по пологому склону. Дорога, которую я когда-то проезжал за пару минут на машине, теперь представляла собой полосу препятствий из завалов и сугробов. Но в новых унтах это казалось уже не таким уж страшным предприятием. Я двинулся в путь, оставив позади и свой убогий кров, и бесплодную площадку портала. Больница была конкретной, осязаемой целью. И пока я шёл к ней, я хотя бы не стоял на месте.

Совсем скоро сквозь частокол руин и заснеженных бугров начали проступать знакомые очертания. Два корпуса больницы, некогда белые и строгие, теперь представляли собой груды битого бетона, из которых торчали скрюченные арматурные рёбра. Один — детский — почти сравнялся с землёй, накрывшись массивной плитой перекрытия, как саваном. Второй, взрослый, ещё угадывался в силуэте, но его центральная часть провалилась внутрь, образуя глубокую, засыпанную снегом воронку. От комплекса веяло такой же безнадёгой, как и от всего вокруг.

Но чуть в стороне, за руинами, стояло отдельное двухэтажное строение. Оно тоже было повреждено — выбиты стёкла, обвалился угол крыши, но в целом держалось. Станция скорой помощи. Помню, как привозил сюда соседа с приступом. Всплыло в памяти яркое пятно: зелёная стена, крашенные стулья в коридоре, запах хлорки и лекарств.

Теперь этот запах сменился на смрад гари, плесени и старого снега. Входная дверь висела на одной петле. Я вошёл внутрь.

Первое, что бросилось в глаза — следы огня. Он бушевал здесь, но не везде. В приёмной и части коридора стены были покрыты чёрными подпалинами и сажей, полы усыпаны пеплом и обгоревшими обломками мебели. Дальше, видимо, огонь не добрался — там царил беспорядок другого рода: всё было перевёрнуто, завалено штукатуркой, занесено пеплом, который потом смёрзся со снегом, надуваемым через выбитые окна.

Я начал методично обходить кабинет за кабинетом, занимаясь чем-то напоминающим археологические раскопки на помойке. В первом кабинете, судя по уцелевшей табличке — завхоза, среди опрокинутых шкафов и рассыпавшихся бумаг, в ящике стола, нашёл ножницы. Крепкие, хирургические, чуть тронутые ржавчиной. Положил в карман. Рядом валялись несколько лезвий от канцелярского ножа, рассыпавшихся из картонной коробки. Сгрёб их в кучку, завернул в обрывок бумаги — пригодятся. И тут же, под грудой обгоревших папок, блеснул пластик. Зажигалка. Обычная, газовая, прозрачная, с колесиком. Потряс — внутри булькало. Я щёлкнул. С третьей попытки вырвался жёлтый, прыгающий язычок пламени. Ценная находка. Теперь можно экономить спички.

Следующий кабинет, похожий на процедурную, оказался менее разграбленным. Видимо, сюда не успели добраться ни огонь, ни мародёры. На полке, заваленной пустыми коробками и пузырьками, стояла картонная пачка. Ампулы с глюкозой. Десять штук, по 40%. Стекло было покрыто пылью, но целое. Я осторожно протёр одну. Прозрачная жидкость. Аккуратно упаковал пачку в рюкзак.

И тут взгляд упал на предмет, лежащий под разбитым стулом. Часы-будильник. Старые, советские, в коричневом металлическом корпусе, с двумя колокольчиками сверху и большим циферблатом. Поднял их, стер пыль. Заводная головка сзади. Я попробовал её повернуть. Поддалась туго, с сухим поскрипыванием. Сделал несколько оборотов — и внутри что-то ожило, затикало. Тик-так. Тик-так. Наверное первый раз за всё проведённое здесь время у меня вырвалось некое подобие улыбки. Я радовался что в этом застывшем мире, у меня появился механический свидетель течения времени. Я поставил будильник на стол. Звонкий, размеренный стук наполнил мёртвую тишину кабинета, звуча почти кощунственно громко.