— Договорённость? — перебил сухо, с лёгкой, но ядовитой усмешкой, Василич. — С фрицем, которого ты взял в плен и отпустил? На каком основании он станет держать слово перед тобой? Это не договорённость, Василий. Это наивность. Или отчаяние.

Штиль, не отрываясь от своей пометки, добавил тихо, но чётко:

— У него свои цели и своя присяга. Доверять слову вражеского офицера, попавшего в безвыходное положение, — всё равно что доверять волку, которого временно загнали в угол.

Я чувствовал, как подступает раздражение, смешанное с бессилием. Я не мог раскрыть главный козырь — почему полковник мог поверить и пойти на сделку. Твердохлебов и Олег молчали, и в их молчании читалась та же напряжённая осторожность.

— У меня были с ним… свои переговоры, — сквозь зубы сказал я, глядя на Твердохлебова, пытаясь передать взглядом то, чего нельзя было озвучить. — У него есть причины выполнить условие.

— Причины, о которых мы не знаем, — резко парировал Василич. — И потому не можем на них полагаться. Война — не место для тайных пари между джентльменами.

— Мы этот шанс не отбрасываем, Василий, — снова вмешался Твердохлебов, и его голос прозвучал как приказ, закрывающий тему для Штиля и Василича. — Мы просто не можем положиться на него полностью. Если его авиация ударит мимо — отлично. Мы используем замешательство. Но если нет… — Он ткнул пальцем в кружки на карте, обозначавшие зенитные расчёты, и его взгляд, встретившийся с моим, говорил: «Я понимаю, но вынужден это говорить». — … у нас будет план «Б». Мы готовимся к бою. К настоящему.

Олег молча выпустил струйку дыма. Его взгляд, встретившийся с моим через стол, был тёмным и понимающим. Он верил мне — или, по крайней мере, верил в мою правоту. Но он тоже не мог сказать ничего вслух.

— Понял, — тихо сказал я, откидываясь на спинку табурета. В тишине, последовавшей за моими словами, слышалось только потрескивание фитиля в лампе и тяжёлое дыхание Штиля.

— Допустим, твой фриц слово сдержит, — неожиданно начал Василич, его взгляд был прикован к карте, но мысли явно витали где-то дальше. — Допустим, его «юнкерсы» отбомбятся по лесу, а артиллерия долбанёт туда же. Что это меняет?

Он поднял глаза, и в них горел холодный, профессиональный интерес.

— Немецкая тактика, какова она была в их мире и каковой осталась здесь, — палец Василича упёрся в схему наших укреплений, — не меняется. Ордунг. Дисциплина и порядок — это раз. Они никогда не пойдут в лобовую атаку на необработанную артиллерией и авиацией позицию. Даже отработав первый раз вхолостую, их командир увидит перед собой нетронутый укрепрайон, который без обработки ни один здравомыслящий офицер атаковать не полезет. Во-вторых, они не глупы и тоже хотят жить. Из какого бы года они ни выпали.

В его словах была неутешительная, железная логика. Даже наш козырь мог оказаться бесполезным. Если немцы увидят, что их бомбёжка не нанесла урона, они просто не начнут штурм. Отложат, вызовут разведку, начнут искать причину. А время работает против нас.

— Тогда нужно им эту обработку показать, — сказал я, и все взгляды снова устремились ко мне. — Одновременно с их налётом. Не ждать, пока они сами поймут, что отбомбились мимо. Заложить заряды там, где должны упасть их бомбы. И подорвать. Сымитировать воздушную и артиллерийскую атаку.

В блиндаже стало тихо. Штиль перестал писать. Олег замер с самокруткой на полпути ко рту. Даже Твердохлебов пристально уставился на меня.

— Спектакль, — медленно произнёс Олег. — Грохот, взрывы, столбы дыма и земли именно в том квадрате… Если сделать это синхронно с их ударами с воздуха…

— Они решат, что цель поражена, — закончил мысль Василич, и в его глазах вспыхнула та же искра холодного азарта. — Их наблюдатели с передовых постов или с воздуха доложат об успешной обработке позиций. И тогда… тогда их пехота и танки получат приказ наступать. Они пойдут в атаку.

— В ловушку, — тихо добавил Штиль, и впервые за весь вечер в его голосе не было скепсиса, только сосредоточенность. — Они клюнут на свою же доктрину.

Твердохлебов долго смотрел на карту, будто проигрывая в голове все возможные сценарии. Потом он резко кивнул.

— Готовим оба плана. «А» — если фриц соврал, и бомбы полетят на нас. «Б» — если он сыграет по нашим правилам, и мы подготовим спектакль. — Он посмотрел на каждого из нас. — Олег, собери ребят, объясни задачу. Василич, Штиль — перепроверьте расчёты резервов на случай, если атака всё же пройдёт по полной программе. Василий… — Его взгляд задержался на мне. — Ты задержись, у меня к тебе отдельный разговор.

Когда тяжелая дверь захлопнулась за спиной уходящих Олега, Штиля и Василича, в блиндаже остались только мы вдвоем. Треск фитиля в коптилке внезапно стал очень громким. Твердохлебов не сразу заговорил, потянулся за оставленным Олегом кисетом, медленно начал крутить цигарку.

— Василич вернулся не просто так, — начал он, не глядя на меня, сосредоточившись на тонкой бумаге. — Там, в городе, главари банд — не дураки. Они прекрасно понимают, — Твердохлебов прикурил от лампы, втянул дым. — Если наша станица падёт, следующие — они. Немцам после «успеха» здесь понадобятся новые ресурсы. Город — лакомый кусок. Поэтому они согласились помочь. Условно.

— Условно? — переспросил я.

— Условно. Они выставляют людей. Около тысячи. Тяжёлого вооружения нет — машины с пулемётами, стрелковка. Но есть кое-что… — он посмотрел на меня сквозь дым. — Несколько «мух» и «РПГ». Берегли на крайний случай, а теперь решили, что случай самый что ни на есть крайний.

— У нас ведь тоже есть РПГ? — спросил я, но мысль уже ушла дальше.

Твердохлебов кивнул.

— Есть. Несколько. — Он помолчал, и следующая фраза прозвучала совсем неожиданно: — Мы им патроны дали. Из наших запасов. Калибр под их стрелковку.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, холодный укол не столько даже возмущения, сколько осознания риска.

— Мы им патроны дали? — переспросил я, убедившись, что правильно понял. — Свои?

— Свои, — подтвердил Твердохлебов без тени сожаления. — Потому что тысяча человек с пустыми стволами — это не союзники, это бесполезный балласт. Или будущие трофеи для немцев. А тысяча человек, способных вести хотя бы пятнадцатиминутный интенсивный огонь по немецким тылам — это уже фактор. Мы купили этот фактор.

Я молча переваривал это.

— Суть в другом, — продолжил Твердохлебов, словно не замечая моего молчаливого шока. — Их силы собираются здесь. — Он ткнул пальцем в точку на карте, примерно на полпути между городом и станицей, в устье одной из речек. — Удар они наносят в момент, когда немцы пойдут в атаку. По идее, должны ударить им в тыл, отвлечь, посеять панику.

Я долго смотрел на схему, на три условных «кулака» — наш, сжавшийся в крепость, немецкий, готовый ударить с севера. И третий, маленький, притаившийся сбоку. Вооруженный нашими же патронами.

— Ты не думаешь, — спросил я медленно, поднимая глаза на Твердохлебова, — что они могут ударить не по немцам? Что эти наши патроны полетят в наши же спины, когда мы будем отражать лобовой удар? Или… или они вообще заодно с фрицами? Немцы ведь тоже могут пообещать им что-то. Часть добычи. Саму станицу, после зачистки. И наши же склады в придачу.

Твердохлебов затянулся, его лицо в клубах дыма стало непроницаемым.

— Думаю. Конечно, думаю, — сказал он глухо. — Они — бандиты. У них нет понятия «свой-чужой», есть «выгодно-невыгодно». Сейчас им выгодно, чтобы мы немцев измотали. А дальше… — Он сделал паузу. — Дальше будет видно. Василич настаивает, что договор честный, что они боятся немцев больше, чем хотят нашу землю. И что патроны — это знак доверия с нашей стороны. Залог. Но я…

— Но ты не веришь, — закончил я за него.

— Я верю только в Бога и в своих людей, — отрезал Твердохлебов. — И в то, что двадцать ящиков патронов — это цена, которую мы, возможно, зря заплатили. Но иного выхода не было. Всё остальное — переменные. Городские — переменная. Твой немец — переменная. Мы должны играть так, чтобы любая из этих переменных, обернувшись против нас, не стала смертельной.