А утром… серебристый туман стелился над Обью, окутывая прибрежные ивы и деревянные избы посёлка при Барнаульском горном заводе. Раннее утро дышало майской прохладой, предвещавшей скорый приход сибирского лета. В воздухе витал запах древесного дыма и раскалённого металла — неумолчный пульс завода, не затихавший ни днём, ни ночью.

В небольшом доме на окраине посёлка, где стены были украшены чертежами и схемами, Иван Иванович Ползунов заканчивал сборы. Его кабинет напоминал лабораторию алхимика: на столе громоздились исписанные листы, рядом лежали инструменты, а в углу примостился макет паровой машины — детища его неугомонного ума.

Агафья Михайловна стояла у окна, обхватив себя руками. Её светлое платье казалось неуместным в этой обители чертежей и железа, но именно оно привносило в сумрачное помещение отблеск весны. Девушка наблюдала, как первые лучи солнца пробиваются сквозь туман, и сердце её сжималось от недоброго предчувствия.

— Иван Иванович, — её голос дрогнул. — Вы и впрямь намерены отправиться в столицу со всеми этими идеями об улучшении жизни рабочих завода?

Ползунов оторвался от укладки бумаг и поднял на неё взгляд, тёплый и одновременно полный решимости.

— Я должен это сделать, Агафья Михайловна. Завод нуждается в обновлении. Наши печи устарели, производительность падает. Если не предпринять шагов сейчас, через пять лет мы окажемся в глубоком убытке, а люди здесь вымрут от истощения и изматывающего труда.

Она шагнула ближе, пальцы её нервно теребили край кружевного платка.

— Но ведь путь неблизкий, а в Петербурге… — она запнулась. — Там иные правила. Иные люди…

— Вы опасаетесь придворных интриг? — Ползунов мягко улыбнулся, откладывая перо. — Поверьте, я не впервые имею дело с чиновниками. Мой разум — мой лучший щит.

— Разум — да, но сердце? — тихо произнесла Агафья. — Они не станут биться честно. Будут искать слабые места, давить на уязвимое.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом завода. Ползунов подошёл к Агафье, осторожно взял её руки в свои. За эти дни он как-то сблизился с Агафьей Михайловной и чувствовал, что должен теперь поехать даже ради вот этого, возникшего в нём чувства близости. Она смотрела на него немного снизу и со смущением, но рук не отняла.

— Агафья Михайловна, я уезжаю не ради славы или наград. Я еду, чтобы сделать наш завод лучшим в империи. Чтобы Сибирь не просто добывала руду, а превращала её в богатство для всей России.

Её глаза наполнились слезами.

— А если с вами что-то случится? Если…

— Ничего не случится, — он сжал её ладони. — Я вернусь. Обещаю. И тогда, быть может, мы сможем говорить не только о заводах и машинах.

Щеки девушки вспыхнули румянцем. Она опустила взгляд, но не отстранилась.

— Возьмите это, — она достала из кармана маленький крестик на серебряной цепочке. — Моя бабушка говорила, что он хранит от зла. Пожалуйста, носите его.

Ползунов принял подарок, ощутив тепло её рук, задержавшихся на металле.

— Хорошо, — он спрятал крестик в своей ладони, но не стал надевать его на шею, Я каждый день буду вспоминать, что меня здесь ждут.

За окном послышался стук копыт — коляска была готова. Иван Иванович последний раз оглядел кабинет, словно запоминая каждую деталь.

— Мне пора.

— Будьте осторожны, — прошептала Агафья, с трудом сдерживая слёзы. — Молю вас, не теряйте бдительности.

— Я буду осторожен, — пообещал он. — Но не позволю страху остановить меня. Россия нуждается в переменах, и я сделаю всё, чтобы их приблизить.

Он наклонился и легко коснулся губами её руки. Этот мимолетный жест сказал больше, чем любые слова.

Когда экипаж тронулся, Агафья долго стояла у ворот, глядя, как пыль оседает на дороге. В её сердце смешались тревога и надежда — два чувства, которые, казалось, стали её постоянными спутниками с тех пор, как в её жизни появился Иван Иванович Ползунов.

Ранним утром, когда над Обью ещё стелился туман, коляска с гербом горного ведомства тронулась в сторону Москвы. Ползунов смотрел в окно: знакомые улицы, заводские корпуса, силуэты печей. Всё это теперь зависело от того, сумеет ли он убедить Берг-коллегию.

Первые дни пути прошли в монотонном стуке колёс. Иван Иванович то и дело доставал свои чертежи, вглядывался в линии, мысленно прокручивал аргументы. В голове звучали голоса скептиков, которые он слышал на собрании горных офицеров, управляющих окружными острогами и посёлками: «Невозможное затеваете, Иван Иванович! Паровая машина — забава, не более». Но он знал: это не забава. Это будущее.

На третьем десятке вёрст погода испортилась. Ливень превратил дорогу в вязкое месиво, коляска то и дело застревала. Кучер ругался, лошади хрипели, но Ползунов лишь плотнее закутывался в плащ и шептал:

— Надо успеть. Обязательно надо успеть.

В придорожной гостинице, где он остановился на ночлег, царила суета. Купцы, чиновники, странники — все обсуждали новости из столицы. Иван Иванович слушал вполуха, но одно замечание заставило его вздрогнуть:

— Говорят, в Берг-коллегии нынче не до новшеств. Дела поважнее есть.

Он сжал кулаки. «Не отступлю», — решил про себя.

На одной из станций Ползунов познакомился с молодым инженером из Екатеринбурга. Тот, узнав, куда держит путь Иван Иванович, восторженно воскликнул:

— Вы ведь про паровую машину? Слышал, вы её почти довели до ума!

Эти слова согрели душу. Значит, слухи о его работе уже идут впереди него. Значит, не зря.

В другом городке ему встретился старый горный мастер, некогда работавший на алтайских рудниках. Выслушав рассказ Ползунова, старик покачал головой:

— Смело. Очень смело. Но если получится… Ох, если получится!

Чем ближе была столица, тем сильнее билось сердце Ползунова. Он представлял залы Берг-коллегии, важных чиновников, их сдержанные улыбки. «Они не понимают. Но я заставлю их понять».

Путь до Петербурга занял почти два месяца. Ползунов ехал через Казань, Нижний Новгород, Москву, делая остановки в каждом крупном городе, чтобы изучить местные производства. Он записывал наблюдения, сравнивал технологии, заводил знакомства с инженерами и купцами.

В Москве он задержался на неделю, посетив мастерские и обсудив с местными механиками свои идеи. Его поразила разница между европейской и российской инженерией: здесь царили традиции, там — поиск нового.

— Вы мыслите как англичанин, — заметил один из московских мастеров, разглядывая чертежи паровой машины, — Но у нас свои пути.

— Пути должны вести к одной цели, — возразил Ползунов. — Эффективности. Прогрессу…

За окном мелькали берёзовые рощи, поля, деревни. Весна расцветала вовсю, и это вселяло надежду. «Как и мой проект — он тоже расцветёт, даст плоды».

Наконец, в один из погожих майских дней коляска въехала в столицу. Колокольный звон, шум улиц, величественные здания — всё это казалось Ивану Ивановичу одновременно чужим и родным.

Столица встретила его промозглым ветром и шумом дворцовых интриг, доносившихся даже до скромной гостиницы, где он остановился. Он снял комнату неподалёку от здания Берг-коллегии и сразу же принялся готовить документы к представлению.

Накануне встречи он долго не мог уснуть. Вспоминал Барнаульский завод, своих помощников. В мыслях рисовал картины: вот его машина работает, вот руда идёт непрерывным потоком, вот Россия становится сильней благодаря новым технологиям.

Утро выдалось ясным. Ползунов надел лучший камзол, аккуратно сложил чертежи и отправился в Берг-коллегию. В зале, где должно было проходить заседание, уже собрались чиновники. Их взгляды — любопытные, скептические, равнодушные — скользили по нему.

Он начал говорить. Сначала тихо, потом всё увереннее. Описывал принцип работы машины, приводил расчёты, доказывал выгоду. Чиновники переглядывались, кто-то кивал, кто-то хмурился.

Когда он закончил, наступила тишина. Потом один из членов коллегии, пожилой барон с холодным взглядом, произнёс: