Ярмилка болтала ногами, сидя на борту телеги. Весеннее солнце пригревало шею и макушку, вокруг с щебетом проносились птички, вдоль дороги яркими пятнами выскакивали первые цветы. Сзади в телеге полусидя дремали мать и сестра, они все вместе ехали в город на ярмарочный день. Мама Ярмилки была травницей, и телега было до верха забита полезными сборами. Разогретая лучами солнца трава умопомрачительно пахла. Было тепло и уютно. И Ярмилка была счастлива.

Счастья добавлял и тот факт, что мать, обычно поднимавшая детей ни свет, ни заря и выгонявшая их в лес делать запасы лекарственных растений, сегодня молча ехала в телеге. Молчала и вечно дразнившая ее старшая сестра Мария. Ярмилка привыкла быть предметом насмешек и уже почти не обращала на это внимание. Ну, а как по-другому, если во всей их деревни жители были темноволосыми с карими или почти черными глазами, а Ярмилка была золотая. Золотыми, отдающими в рыжий, были локоны, упрямо спрятанные под косынку, золотыми были веснушки, брови и даже ресницы, из-за которых темно-зеленые глаза были особенно яркими.

С самого её рождения вся деревня не уставала шептаться об её отце, которого никто никогда не видел, так как мать овдовела за долго до рождения Ярмилки. Была бы девочка как все — люди пошептались бы, да и забыли — мать Ярмилки была знатной травницей, и зимы пережить без ее отваров было ой как тяжело. Но девочка выделялась, словно лучик солнца на пасмурном небе, и была вечным напоминанием и соседям, и самой матери о внебрачной связи. Может поэтому, а может от тяжелой жизни, но мать Ярмилку особо не любила. Кормила, поила, одевала, благо работа хоть и была нелегкой, но позволяла содержать себя и детей. А вот ничего большего малышка не видела. Ни ласк, ни поцелуев, ни сказок на ночь, ни, тем более, кукол. Вся её жизнь была строгим расписанием — ранний подъем, сбор травы, сортировка и сушка последней. В особо счастливые для Ярмилки дни ей позволяли разнести заказы по деревни. Вот тогда она и от работы монотонной отдыхала, и на мир смотрела своими широко распахнутыми глазами. Она видела, как другие дети в деревне играют в салки и жмурки, стайками бегают купаться на речку, или сидят под завалинками, жуя сухари и болтая о жизни. Да и работа у них была другая: накормить домашнюю птицу, выгнать пастись скот, помочь матери со стиркой или в огороде. Ярмилка видела, что они живут другой жизнью, но никогда им не завидовала. Она любила свою.

Ярмилка просто обожала походы в лес и не мыслила своего дня без него. Наблюдательная девочка успевала не только приметить нужную травку, но и заметить, как белочка прячет шишку в дупло, как муравьи тащат букашку в свой дом, как раскрываются цветы на встречу солнцу. И многое, многое другое. Лес был её домом, ее другом, её семьей. Он любил её не зависимо от цвета волос и щедро делился с ней своими богатствами. Мать давно приметила эту важную способность дочери находить нужные травы, и сегодняшняя поездка была наградой, за принесенный накануне редкий ингредиент для самого дорогого сбора.

В их семье говорили редко и по существу. Болтать — значило напрасно тратить силы. И несколько раз грубо остановленная Ярмилка привыкла молчать и не задавать вопросов. А вопросов у нее было много. Вот и сейчас, повернув голову в сторону дядьки Михея, она опять увидела их, золотые искорки, которые бежали вокруг него, складываясь в дивной красоты узор.

Дядька всё утро ехал угрюмый, часто вздыхал и что-то бубнил себе под нос. Ярмилка слышала, как с утра мать ругалась с ним о поездке — дядька ехать ни в какую не хотел, так как накануне долго и много пил с мужиками, а теперь у него жутко болела голова. Но мать Ярмилки была не умолима: ярмарка — была важным днем для благополучия ее семьи, который при особо удачной торговле был способен прокормить их несколько месяцев, а, значит, у Михея не было шанса не поехать.

В целом, Михей был неплохим человеком, прекрасно понимающий важность базарного дня для травницы, и поэтому, несмотря на жуткое похмелье, залез на козлы. Но, тем не менее, его сознательность не помешала ему всю дорогу чихвостить эту злую женщину, вытащившую его из постели в буквальном смысле слова.

Ярмилка снова подняла глаза — узор вокруг дядьки Михея блестел и переливался в солнечных лучах, и это было бы самое чудесное и красивое плетение, если бы не одно но — в районе его головы, была одна маленькая, но такая безобразная черная черточка. Она портила всю картину и заставляла золотые потоки спотыкаться об неё и бежать в обход, другими путями, нарушая рисунок. Ярмилка нахмурилась. Она и раньше видела подобные узоры у жителей своей деревни. Особенно хорошо — в солнечный день, как сегодня. Иногда это были почти безупречные узоры, но чаще в них торчали черные точки и чёрточки, как сейчас у Михея.

Ярмилке дядька Михей нравился. Он её никогда не дразнил, но называл Лучиком. Бывало, угощал яблоком или морковкой, всем тем, что было припасено им для лошади. Ярмилка смело подходила к бородатому мужчине, получала свою порцию доброго слова и кусочек угощения, несколько минут смотрела, как дядька Михей чистит или седлает лошадь, и бежала дальше с поручением от матери, разнося сборы трав по соседям. Вот такая была их незатейливая дружба.

Сколько Ярмилка себя помнила, дядька Михей всегда ей улыбался. Но не сегодня. Она нахмурилась. Ей очень хотелось сделать что-то приятное и доброе для угрюмого извозчика. Она бы с удовольствием поделилась с ним яблоком или пирожком, если бы они у неё были. Или она могла бы рассказать ему что-то смешное, например, как вчера лягушки наперегонки прыгали с ней на мосту. Ярмилка осторожно оглянулась на мать. Та сидела с закрытыми глазами, но кто знает, вот услышит сейчас болтовню Ярмилки и велит дядьке Михею высадить её. Нет, так рисковать ей не хотелось. Она впервые ехала на ярмарку, в волшебное место, где продавали леденцы и выступали бродячие музыканты. По крайне мере, так рассказывали соседские мальчишки, чей разговор она случайно подслушала и теперь страстно мечтала увидеть это волшебное место. Что же ей делать? Как развеселить дядьку Михея? Она пыталась что-то придумать, но сосредоточиться ей ужасно мешала эта маленькая черная черточка, она всё время попадалась на глаза и портила Ярмилке настроение. Внезапно для самой себя, она потянулась и резко выхватила эту черточку, похожую на палочку, из узора. И, испугавшись, тут же отбросила её прочь. В эту же секунду дядька Михей натянул поводья, и лошадь резко встала.

— Это ж надо, — воскликнул он, озираясь по сторонам, — боль как рукой сняло! Что за чертовщина такая? Поозираясь по сторонам, но, так и не придумав объяснения чудесному исцелению, дядька Михей взглянул на своих заказчиков: мать со старшей дочерью дремали внутри телеги, а младшенькая сидела на самом краешке повозки и с тихой радостью любовалась лесом.

Он тихонько тронул коня и поехал, но еще долго недоверчиво качал головой и бормотал что-то о месте святой силы. Зато, когда успокоился, затянул радостную песенку, о дороге, жизни и судьбе. Ярмилка снова была счастлива. Радость переполняла её: ей хотелось хлопать в ладоши, или петь вместе с дядькой Михеем, или даже бежать впереди его лошади. Но всё, что она могла себе позволить, это лишь тихонечко улыбаться, пряча свою радость и маленькую тайну глубоко в своём сердце.

К обеду повозка прибыла в небольшой провинциальный городок. Но Ярмилке он показался сказочно красивым и невероятно огромным. Здесь были здания в два и даже в три этажа! А базарная площадь, на которой они расположились, была по размеру с их поле для выгула деревенского скота. У Ярмилки разбегались глаза. Хорошо, что мать поставила её за прилавок и строго-настрого запретила отлучаться, потому что в ином случае Ярмилка бы точно пошла куда глаза глядят и непременно бы заблудилась. Но даже стоя за прилавком, отвечая на вопросы покупателей, отсыпая и упаковывая смеси трав, получая плату и отсчитывая сдачу, Ярмилка не уставала вертеть головой во все сторону, наблюдая за происходящим и впитывая в себя звуки и запахи этого нового для неё мира. Единственное, что её сильно огорчало, это то, что у местных было еще больше черных палочек и точечек, которые нарушали великолепные золотые узоры. У одной такой женщины, подошедшей к прилавку, Ярмилка увидела огромное черное пятно в области сердца. Не выдержав, она спросила: