В комнате было душно. Пахло влажной древесиной и детским мылом.Она раздела девочек, положила их в кровати, и, когда Вивиан спросила:

— Мама, все хорошо?

Анжела села рядом, провела пальцами по ее волосам и сказала правду, но по-другому:

— Завтра начнется что-то новое.

Когда девочки уснули, она открыла конверт.Имя, планировка, адрес. Все написано аккуратным, мужским почерком — как инструкция по спасению, если забыть, что спасение может быть тоже ядом.

— Я все улажу, cara mia. Клянусь, — говорил Альдо в их последний совместный вечер. Тогда ей очень хотелось верить. Хотелось верить и сейчас — что теперь уже ей удастся все уладить.

Анжела сидела у окна, прислушиваясь к храпу из соседней квартиры и далеким звукам города. Решение не было вспышкой. Оно капало в нее, как вода сквозь потолок, пока она не поняла — промокла до костей.

Она пойдет завтра.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Утро следующего дня

В квартиру с улицы донесся запах подогретого молока, хлеба и солнца, пробивающегося сквозь щели в шторах. Анжела проснулась раньше всех. За окном гудел город, начинался обычный день — но он не был обычным.

В комнате было тихо. Даже дети спали без привычного ворочания — будто воздух над их кроватями стал уютнее и тяжелее, а сама ночь решила пощадить хотя бы их сон. Анжела открыла глаза и какое-то время не могла понять, где находится. Только тонкая полоска света на полу — от незакрытых штор — напомнила: дом. Малберри. Все еще Нью-Йорк.

Она встала без звука. Надела халат, прошла на цыпочках по скрипучим доскам. На кухне было почти светло. Над плитой висела старая жестяная турка. Она зажгла огонь, засыпала кофе, добавила сахар — не себе, детям. Пусть будет на потом. Сама — только глоток воды из-под крана, ледяной, как удар в грудь.

Потом — комод. Нижний ящик, тот, который не открывала с весны. Выбирая одежду, она смотрела на ткань так, будто та могла подсказать, кем быть. Простое темное платье? Или что-то светлое, чтобы обмануть?

В конце концов, она выбрала то, что не слишком бросается в глаза, но сидит идеально. Сдержанная элегантность. Гладкое, темно-синее, с простым вырезом и тонким поясом. На нем еще осталась складка от портного. Она провела по ней пальцем — и вдруг вспомнила, как Альдо стоял в дверях во время примерки, говорил, что это платье делает ее похожей на актрису.

— Только ты настоящая, — сказал он тогда. — А они — на экране.

Теперь экран — ее жизнь. И она — актриса, которой не выдали текст.

Анжела переодевалась медленно. Без суеты, как будто каждое движение приближало ее к чему-то необратимому. Натянула шелковые чулки, застегнула пуговицы на манжетах. Волосы собрала в гладкий узел. На столе лежала шляпка — та самая, с вуалью, тонкой, как паутина на рассвете. Она долго смотрела на нее. Потом надела. Легкая, почти незаметная — и все же маска.

И посмотрела в зеркало.

В отражении стояла женщина, которая больше не ждала. Не надеялась. Не молилась. Только смотрела — прямо, спокойно, почти вызывающе.

— Это просто встреча, — сказала она вслух.

Но голос ее был чужой. Утренний, холодный. Голос женщины, которая что-то уже потеряла и потому ничего не боится.

Она надела перчатки. Подошла к кроваткам, поправила одеяло на Вивиан, поцеловала Лоретту в висок. Взяла сумочку. Бросила последний взгляд в зеркало и даже чуть склонила голову — будто примеряла чужое имя.

Дверь за ней закрылась почти беззвучно.

На улице пахло горячим асфальтом и пылью. Утренние крики торговцев, звон трамвая, лай собак, детский смех — все смешивалось в привычную какофонию. Только она шла сквозь это будто бы отдельно. Как будто город к ней больше не имел отношения.

Нью-Йорк не изменился. Но она — да.

Ее каблуки стучали по тротуару с каждым шагом все увереннее.

И каждый следующий шаг был шагом прочь от Анжелы Россо.К женщине, которой предстояло стать легендой. Или тенью.

Теперь она была хозяйкой бара, которого еще не существовало.И хозяйкой своей судьбы — впервые за долгое время.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Май 1923 года

Дверь открылась почти сразу, как будто он стоял за ней, прислушиваясь к ее шагам на лестнице. Данте был без пиджака, в белой рубашке с расстегнутым воротом, закатанные рукава обнажали сильные, но напряженные предплечья. В руке — сигара, другой он оперся о косяк, будто нуждался в опоре.

— Ты пришла, — сказал он негромко, сдержанно, но в голосе сквозила удивленная радость, как будто он сам не верил, что она осмелится. Что выберет его.

Анжела не ответила. Просто смотрела на него. На мужчину, который словно за руку выводил ее из клубящейся темноты. Сейчас он казался совсем другим, не таким, как в парке. Он был открытый, уязвимый в каком-то неуловимом, почти интимном смысле.

Данте сделал шаг в сторону, освобождая проход, и Анжела вошла. Она ощущала его взгляд — внимательный, почти колючий, как будто он пытался прочитать ее мысли.

Квартира встретила ее тишиной и светом. Здесь не было роскоши, но было… красиво. Все дышало вниманием: старинный граммофон в углу, аккуратные книги на полках, фотографии в рамках. Окна выходили на реку — за стеклом медленно плыли теплоходы, и свет фонарей отражался в воде, как разбитое золото. Все было аккуратно, почти изысканно: даже цветы в глиняной вазе на подоконнике — будто он ожидал гостей.

— Я думал, у тебя будет больше вопросов, — заметил он и потушил сигару. — Или, по крайней мере, больше сомнений.

— Я задала себе все вопросы по дороге, — ответила она просто. — И, кажется, нашла ответы.

Он закрыл дверь, но не спешил приближаться. Она почувствовала, как он смотрит на нее — как мужчина, который слишком долго был один. И который знает, что может потерять все намного раньше, чем получит хотя бы шанс на ответный взгляд.

Он усмехнулся уголком губ, но взгляд остался настороженным. Было видно: ее приход выбил его из равновесия. Он ждал, надеялся, но не до конца верил.

— Ты уверена? — спросил он.

— Если бы не была — не стояла бы здесь.

Он провел рукой по затылку, сдержанно кивнул, будто признавая ее решение как нечто важное. Но в следующую секунду вновь стал чуть резким, чуть скованным. Как человек, который слишком многое привык контролировать.

— Располагайся. Если хочешь — кухня направо, комната вон там, ванна за дверью слева. — Он говорил спокойно, но пальцы его выдавали: чуть подрагивали, когда он провел ими по волосам. — Я… не привык к… к гостям.

— Или к женщинам? — тихо уточнила она.

Он приподнял бровь, и на секунду в его глазах мелькнула тень облегчения — ее голос не был холодным. Даже с иронией.

— Не к таким.

Она медленно прошла по комнате, прикасаясь взглядом к деталям. Остановилась у окна. Внизу на воде дрожали отражения — и казалось, что весь город затаил дыхание вместе с ними.

— Ты ведь знал, что я приду, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Знал… и все равно удивлен.

— Я надеялся. А надежда — штука опасная.

Наступила пауза. Он смотрел на нее, словно решая, стоит ли подойти ближе. Она же медленно прошла вглубь квартиры, к окну, и остановилась, любуясь видом. Ни один из них не знал, как долго продлится это странное, зыбкое спокойствие.

Она повернулась к нему — медленно, почти вызывающе. Их взгляды встретились, и все остальное исчезло: и дело, ради которого она здесь, и улицы, что остались за дверью, и даже ее собственный страх.

Впервые за долгое время она почувствовала себя… в безопасности. Не из-за квартиры. Не из-за окон с видом на воду. Из-за него.

— Данте… — произнесла она, и в этом имени было что-то, чего он, кажется, не ожидал услышать от нее. Признание? Вопрос? Или слабое «я готова на все»?

Он подошел ближе, на шаг, но не дотронулся. И все же этого шага хватило, чтобы между ними сгустился воздух.

— Если ты захочешь… — начал он, и голос его стал ниже. — Это уже будет не только дело.

— Я знаю, — ответила она. — Именно поэтому я здесь.