— Тьфу ты! — эмоционально сплюнул Андрей Палыч.

— Выходит, я пока вам не нужен? — улыбнулся я, допивая чай.

Афанасьев покачал головой:

— Ты всегда нужен, Гриша. И еще раз… благодарю сердечно за спасение, — сказал он серьезно. — Я же тогда, в подполе, уже смирился, что все. Закончилась жизнь моя. А нет… вишь ты, нарисовался.

Он усмехнулся уголком губ, но глаза были серьезные.

— Авось еще повоевать мне доведется.

— Ну, Бог даст. Только вы уж как-то поосторожнее, что ли, — буркнул я. — Я ведь и вправду совсем случайно отыскал вас тогда. Черти эти уж больно грамотно все сделали.

— Совсем забыл спросить, — продолжил я. — Удалось ли выяснить, что за люди напали на вас? И какого лешего так грамотно действовали? Очень уж мне похожим это показалось на нападение полгода тому назад на нас с вами под Георгиевском.

— Ага. Это, скорее всего, одни и те же были, Гриша. Вот только связь с ними была через Волка. Их никто из местных варнаков не знает, у них свой командир. Сейчас еще Студеного и подельников его опрашивают, может, и удастся зацепиться за что-то.

Самое плохое, что люди эти скрылись в неизвестном направлении. И где в следующий раз о себе напомнят — неведомо.

— Понял. Выходит, я пока без ваших «поручений» хоть немного пожить по-человечески смогу? — улыбнулся я.

Афанасьев фыркнул:

— Будто я прям жажду тебя во все это втянуть. Если помнишь, ты и без меня этим людям пятки отдавил — еще тогда, с покойным ныне графом Жирновским. Поэтому совсем уж пустым местом для них ты уже не будешь, при всем желании.

— Ты давай в себя приходи, — добавил он. — Дуй в свою Волынскую и покуда не высовывайся.

— Угу, — кивнул я. — У меня тут еще дел в Пятигорске на неделю, не меньше. А потом, как водится, двину, — улыбнулся я. — Как раз, глядишь, и хромота пройдет. А иначе, если ковылять по дому начну, дед с меня шкуру спустит — это он умеет.

Афанасьев лишь улыбнулся в ответ, допил чай и поставил кружку.

— Ладно, Гриша, пойду я. Если что, знаешь, где меня искать.

— Добре, Андрей Палыч.

Штабс-капитан ушел, а я остался сидеть за столом. И физически, и эмоционально я был выжат, как тот лимон. И это несмотря на то, что пару дней в больнице провел.

Рана на ноге, благо, уже затянулась, но до полного восстановления подвижности, думаю, еще неделя пройдет.

Доктор, кстати, очень подозрительно на меня поглядывал, когда убедился, что зарастает рана на ноге неестественно быстро. Ну и ел я в больнице в три горла — Степан Михалыч прямо туда, по моей просьбе, харчей засылал.

Вот попал бы я не в Российскую империю, а в какие-нибудь тридцатые годы Советского Союза, то, наверное, сейчас меня уже в каком институте изучали бы и думали, как мои особенности на благо трудового народа применить.

И, возможно, то, что для блага того меня на запчасти пришлось бы разобрать, никого бы особо не заботило.

Это я не про то, что в Союзе все плохо и бесчеловечно было — нет, как раз наоборот. Многое из молодости прошлой жизни вспоминаю с теплом. Я в целом про то, что система контроля за такими феноменами в этом XIX веке еще просто не сформировалась, и институтов, работающих на государственную машину или на какую частную корпорацию, покуда нет — ну или я о них не знаю.

«И чего это меня в воспоминания потянуло?» — подумал я, встряхнув головой.

Хотелось просто завалиться спать, но я помнил, что в Пятигорске куча дел запланирована. И есть такие, что лучше не откладывать.

В общем, про просьбу Якова Березина вспомнил. Полюбилась ему больно моя разгрузка, еще в станице сам с него мерки снял и бумажку ту в хранилище свое сунул, чтоб не забыть.

А шорник в Пятигорске, что в прошлый раз мне ее делал, мастер хороший, но не торопливый. Привык, знаете ли, все обстоятельно делать. Это и хорошо, когда добрая вещь нужна, но иногда, если что-то быстро сработать надо, ждать долго приходится.

Если сразу заказ ему не сделаю, потом придется через оказию какую передавать в станицу, как и в прошлый раз.

Я поднялся из-за стола, махнул рукой, поблагодарил хозяина за харчи и направился к себе облачаться.

Хан находился в моей комнатушке на первом этаже. Маленькой, но уже привычной для меня — как-никак, я тут не в первый и не во второй раз останавливаюсь.

Сапсана с собой брать не стал, он особо не возражал. Оставил ему несколько кусочков мяса и отправился по своим делам.

На улице светило яркое солнце, снег в его лучах искрился и прям слепил. Воздух был особенно свежий, аж надышаться таким невозможно — хоть ложкой хлебай.

До базара дошел неспешно, немного прихрамывая. Но разрабатывать ногу надо. Это и доктор велел, да и сам знаю прекрасно.

Показалась шорная мастерская. Под навесом висели конские шкуры, на веревках сушились ремни. Все знакомо по прошлому моему посещению этого места.

Шорник был все тот же: невысокий, сухой, с седыми висками и цепкими руками. Он штопал седло, шило в пальцах мелькало, будто иголка.

— Доброго здравия, мастер.

Он глянул на меня, прищурился:

— И ты не хворай, вьюнош… Небось, опять чего дивное заказывать пришел?

— Ага, — усмехнулся я. — Надо повторить работу твою прошлую, мастер. И как звать-величать вас?

— Николай Семенович я, — улыбнулся тот. — Николай Семенович Шурак, — повторил он свое имя.

— А меня Григорий Прохоров звать, — ответил я, протягивая ему правую руку.

— Будем знакомы, — улыбнулся он.

Я достал бумажку с мерками и свою разгрузку, что этот же мастер делал в прошлый раз. Объяснил, что нужно все то же самое, только размеры чутка поболе, да еще кобуры под другой револьвер.

Кольт, что остался у меня как трофей после посещения выселок Студеного, я дал Николаю Семеновичу в руки.

Тот покрутил оружие, поднял на меня взгляд:

— Сделаю все, вьюнош. Седмицу ждать потребуется. Может, дней за пять-шесть управлюсь, но тут уж как пойдет.

— Добре, Николай Семенович.

— Не беспокойся, кожу добрую использую, нитки крепкие. Станется тебе это дело в пять рублей серебром.

Я кивнул и, по привычке, попытался скинуть полтину с цены — как-никак уже вторую у него заказываю. Но мастер — кремень. Не только в своем кожевенном деле, но и в торговле.

Для вида поддался немного и четвертак сбросил. Ну да и то хлеб.

— По рукам, Григорий Прохоров. Револьвер оставляй. И бумажку с мерками тоже.

На том и порешили, и я отправился обратно к Михалычу.

Сегодня больше никаких дел, все остальное и попозже сладить можно будет. А пока — отдыхать, да и баню Степан Михалыч должен был уже истопить. Ох, жду не дождусь!

— Добрый день, уважаемый Сурен!

— О, Григорий! Добрый, проходи, проходи! — вытирая руки, сказал, улыбаясь, армянин. — Какими судьбами? Как казан мой, надеюсь, все в порядке?

— Да, дорогой. Все в лучшем виде, правда пользовал всего ничего — с лета. Все дела, Сурен.

— Ну что ж, пойдем чаю с тобой попьем, расскажешь, как поживаешь! — он махнул рукой в сторону пристройки к мастерской. Там был устроен небольшой низкий стол с топчанами.

— Армен, кликни там Мариам, пусть нам с Григорием чаю организует!

Гостеприимство армянина, с которым я имел шапочное знакомство еще с лета, приятно удивило и, надо сказать, расположило к общению.

Уже скоро красивая девушка принесла чайник с горячим чаем, две кружки и сладкие цукаты.

Сурен стал разливать, и по помещению поплыл приятный травяной запах.

— Что за чай такой, Сурен?

— О, такого чая, Григорий, ты нигде не попробуешь. Это я сам из трав разных сбор делаю. Там чабрец, душица, мята да кое-что еще. Меня дед мой научил, мне тогда меньше было, чем тебе сейчас. Мы жили в Ордаклю, это Эриванская губерния, Новобаязетский уезд. Красиво там… Севан… — он вздохнул, видимо, вспоминая детство.

— Да замечательный чай, Сурен, — сказал я, сделав несколько глотков. — Дед твой, видать, толк в этом знал.

— А то. И травы меня собирать научил. Я и сам здесь в предгорьях собираю, ну и Мариам, дочка моя, помогает. Правда, в последние годы все больше без меня ходит, но и я порой выбираюсь от суеты Пятигорской, — улыбнулся он. — Давай рассказывай, что тебя в этот раз ко мне привело.