— Аделин… — его голос сорвался. — Что ты…

— Тсс, — она провела пальцем по его губам. — Ты всегда властвовал. Всегда держал все под контролем. А теперь — моя очередь. Эта ночь — моя.

Она опустилась на колени между его ног, провела языком по внутренней стороне бедра. Его дыхание сбилось. Он дернулся, но путы держали крепко.

— Хочешь, чтобы я продолжила? — ее голос был шелковым, едва слышным.

— Черт, да, — прохрипел он.

— Тогда скажи: умоляю.

Он замер. Его гордость пока держалась.

Она укусила бедро — совсем рядом с пахом. Не до крови. Но так, что он застонал, выгибаясь под ней, теряя самообладание.

— Аделин…

— Скажи, — ее глаза сверкали. — Или я уйду. Оставлю тебя связанным, с этим голодом, этой жаждой — и ты не сможешь ни взять, ни отдать.

Он смотрел на нее, сжав зубы. Мгновение — вечность.

— Я… прошу, — хрипло. — Умоляю. Не останавливайся.

Она улыбнулась — торжествующе. Приняла его жертву. И в тот момент стала не просто женщиной, не просто любовницей. Она стала хозяйкой его жажды. Той, кто может насытить — или оставить умирать от желания.

Когда она склонилась вновь, касаясь его губами, пальцами, телом — это уже было не подчинение. Это было обожествление. Потому что он принадлежал ей. До последней капли. До последнего стона.

Он все еще был связан. Его руки натянуты вверх, грудь тяжело вздымалась. На коже — следы ее прикосновений, укусов, поцелуев. Он ждал — и не знал, чего.

Аделин встала с кровати и подошла к своей одежде. Изнутри плаща она достала маленький футляр — старый, бархатный, потертый. Открыла — и на ладонь легла тонкая цепочка. Серебряная. Чистая. Слишком чистая для него.

— Аделин? — голос Гидеона дрогнул от легкого страха от предвкушения.

— Я принесла это не случайно, — сказала она тихо. — Ты всегда брал меня как хищник. Жестко. Больно. А теперь… дай мне сделать то же самое. Но по-своему.

Он не ответил. Только медленно кивнул. Одобрение. Согласие.

Аделин подошла ближе. Присела над ним, провела цепочкой по его груди. Серебро зашипело. На коже остался красный след, будто от ожога, но он тут же начал исчезать — не рана, а память о ней.

Он стиснул зубы, напрягся. Его мышцы вздрагивали под каждым касанием.

— Ты выдержишь, — прошептала она. — Я знаю.

Она вела цепочку ниже. Медленно. Нежно, но без пощады. Соски, живот, бок — каждый ожог вызывал судорожный вдох, глухое рычание. Но он не умолял. Не злился. Он принимал.

— За каждый твой укус, — шептала она, касаясь его внутренней стороны бедра, — за каждую каплю моей крови… — цепочка оставила узкий, тонкий след чуть выше колена, — за все, чему ты меня научил.

Он застонал. Его бедра дрогнули, связанное тело выгнулось к ней.

Он дрожал под ней — вся его сила, вся древняя мощь вампира оказалась связана кожаными ремнями и ее прикосновениями. Аделин медленно провела пальцами по следу ожога, оставленному серебром, едва касаясь — и его бедра дернулись в ответ, словно тело уже не подчинялось разуму.

— Ты такой чувствительный, — выдохнула она, — едва ли не таешь от одного моего прикосновения.

Она не торопилась. Цепочка скользнула у него между ног, туда, где желание уже стало пыткой. Он застонал, срываясь на хрип. Слишком близко. Слишком мало.

— Аделин… — хрипло, с надрывом. — Пожалуйста.

— Пожалуйста что? — она провела губами по его животу, оставляя влажный след, обвивая языком его пупок. — Говори, Гидеон. Я слушаю.

Он запрокинул голову, грудь ходила ходуном. Мышцы на руках были напряжены, будто он из последних сил сдерживал рывок. Он хотел ее. До боли. До безумия.

— Прикоснись. Возьми. Сделай хоть что-нибудь! — почти закричал он. — Или я сойду с ума.

Она усмехнулась. Прильнула губами к его шее, провела языком по старому шраму словно от ее укуса. Он вздрогнул всем телом, из груди вырвался стон, полный мольбы.

— Так красиво. Такой сильный. Такой беспомощный подо мной.

И тогда она приблизилась к паху.

Он задохнулся, голос сорвался в полустоне, полурыке.

— Аделин, — хрипло, почти умоляюще. — Ты… если ты…

Она прижалась губами к его уху:

— Только скажи «нет» — и я остановлюсь. Но если скажешь «да» — я не пощажу тебя.

Он зажмурился, вся его грудь вздымалась от сдерживаемого желания. Потом — выдохнул:

— Да.

И она прикоснулась серебром почти у основания его члена. Не по-настоящему — только намеком, только угрозой боли. И этого было достаточно: он вскинулся, закусил губу до крови, но не закричал.

Она наклонилась и поцеловала ожог, охладила его дыханием, провела языком — утешая, исцеляя.

— Ты красив, когда страдаешь, — прошептала она. — И ты мой.

И он знал — не просто в эту ночь. Он навсегда отдал ей силу. Даже если потом снова свяжет ее, заставит подчиниться, заберет все — он все равно будет помнить это.

Что она смогла сломать его. Серебром. Любовью. Жаждой.

Она легла на него сверху, прижалась грудью к его груди, бедром к его бедру — и все же не дала ни малейшего облегчения. Он сгорал под ней, почти извивался, и в этом было столько власти, что она сама едва дышала от напряжения.

— Я хочу тебя, — сказала она, прикусывая его мочку уха, — но только тогда, когда ты попросишь так, как я хочу.

Он застонал, слова слетали с губ несвязно:

— Прошу. Ради всего… прошу, Аделин. Я твой. Возьми меня. Сделай все, что хочешь. Только… не останавливайся. Не останавливайся.

Она выпрямилась, провела ногтями по его бедрам, чуть надавливая, оставляя длинные, едва заметные следы.

— Хорошо, — прошептала она. — Но ты будешь помнить: ты умолял меня. И я дала тебе это не потому, что ты мужчина. А потому что я — твоя госпожа этой ночью.

И только тогда она взяла его в ладонь — медленно, с лаской, будто вознаграждая за покорность. Гидеон всхлипнул от облегчения, от жара ее пальцев, от того, что наконец-то она смягчилась. Но слишком поздно: он уже был на грани.

— Я могу довести тебя до безумия… — выдохнула она, скользнув по его длине, — и оставить там. Навсегда.

Он задыхался. Все его тело молило о продолжении. Но он знал: решение — только за ней.

Она остановилась в дыхании от него — близко, не касаясь, и при этом до дрожи интимно. Гидеон закрыл глаза, натянулся в ремнях, словно тело само просило, умоляло — движения, прикосновения, завершения.

— Ты дрожишь, — сказала она тихо, кончиком пальца обводя край его нижней губы. — Ты когда-нибудь был в чьей-то власти по-настоящему, Гидеон?

Он задышал глубже, а затем — с трудом, сквозь сжатые зубы:

— Никогда. До тебя.

Аделин улыбнулась — не холодно, а с каким-то темным удовлетворением. Ее ладони скользнули ниже, на его бедра, пальцы сомкнулись, оставляя следы. И тогда, чуть не касаясь, она наклонилась и прошептала в самый корень его желания:

— Скажи еще раз. Признайся, что ты мой.

Он метнулся навстречу, но ремни не дали ни сантиметра. Взгляд его пылал — унижение, восторг, отчаяние.

— Я твой, — выдохнул он. — Всегда был. Всегда буду. Делай, что хочешь. Только… не останавливайся.

Ее ногти вонзились в его нежную кожу. Он застонал — не от боли, а от слишком долгого предвкушения, превращенного в пытку, растянувшегося в бесконечность.

— Нет, — сказала она ласково, почти с жалостью. — Я не собираюсь тебя щадить.

И тогда ее рот накрыл его член. Это стало последней каплей.

Он зарычал, срывая с себя кожаные путы — не из ярости, но из переполненного желания, которое больше не мог сдерживать. Металлические застежки разлетелись в стороны, и в следующую секунду Гидеон оказался над ней.

Аделин не испугалась — наоборот, выгнулась, словно подставляя себя, словно именно этого ждала от него все это время.

Он перевернул ее на живот, но не сорвал с нее полупрозначное платье — оставил тонкую ткань на ее теле, как символ той тонкой грани между дозволенным и запретным. Пальцы скользнули по ее спине, вниз, по бедрам, чуть приподняли подол, обнажая ее. Он видел ее дрожь, чувствовал ее нетерпение.