Она замолчала, задыхаясь от рыданий, её руки бессильно сжали складки кимоно. Это был страх не перед неизвестностью, а перед потерей. Перед тем, что её дитя навсегда уйдёт в мир, где нет места материнской любви и теплу очага.

Сато Танака тяжело вздохнул. Он не смотрел ни на плачущую жену, ни на дочь. Его взгляд был прикован к своим натруженным, исчерченным морщинами рукам, лежавшим на коленях. Рукам, которые держали штурвал, вязали узлы, вытаскивали людей из бушующей воды. Эти руки знали цену риска, цену выбора.

— Это непознанное, Ами, — произнёс он наконец, и его голос был глухим, усталым. — Мы... человечество... мы не знаем законов, по которым это работает. Мы не знаем цены. Что, если это необратимо? Что, если ты потеряешь себя, свою душу, а не только тело? Что, если это изменение сломает тебя изнутри? — Он поднял на неё глаза, и в них Ами увидела не страх, а тяжелейшую ответственность. Ответственность отца, который должен был ошибиться, но не мог позволить себе эту ошибку. — Мы не знаем, что ты найдёшь на дне этой... этой трансформации.

Ами выслушала их. Она впитала в себя весь их страх, всю их боль, всю их любовь, что стояла за этим страхом. И её собственный голос, когда она заговорила, был тихим, но абсолютно твёрдым, как базальтовая скала, о которую разбиваются волны.

— Мама, — сказала она, глядя прямо в глаза матери. — Я всегда буду твоей дочерью. Никакая форма, никакая сила этого не изменит. Моя любовь к тебе, мои воспоминания, всё, что ты в меня вложила, — это часть меня, и она останется со мной, даже если моя кожа станет другой. — Она сделала шаг вперёд, но не для того, чтобы обнять — сейчас объятие было бы ложью, — а чтобы быть ближе. — Но пойми, если я останусь прежней, я буду беспомощна. Я не смогу помочь тем, кто будет тонуть в этом новом мире. Я буду стоять на берегу и смотреть, как гибнут люди, зная, что у меня были возможности их спасти, но я побоялась ими воспользоваться.

Она перевела взгляд на отца.

— Я хочу не силы, отец. Я хочу возможностей. Я хочу иметь возможность войти в воду, когда никто другой не сможет, и вернуть сына его матери. Вытянуть рыбака из разрушенной лодки. Найти заблудившегося в подводных течениях. Я хочу спасать. И в этом новом мире, чтобы спасать, нужно быть сильным. Сильным по-новому. Я не бегу от вас. Я иду вперёд, чтобы то, что вы мне дали — нашу честь, наш долг, нашу семью, — имело значение и в грядущих бурях.

Она замолчала, дав своим словам просочиться в их сознание, в их сердца. Она не просила разрешения. Она просила понимания. Она показывала им, что её путь — не отречение, а продолжение. Продолжение дела их рода, просто другими, немыслимыми ранее средствами. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь в ней, рядом со страхом, жила горькая, неприкрытая правда.

Слова Ами повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Сато Танака медленно поднялся с кресла. Его движение было лишено обычной уверенности, будто груз принятого решения уже давил ему на плечи.

— Пойдем, — тихо сказал он, не глядя ни на жену, ни на дочь, и направился в глубь дома.

Ами обменялась коротким взглядом с матерью, которая лишь бессильно сжала платок в руках, и последовала за отцом.

Он привел ее в свой кабинет — небольшую комнату, бывшую святая святых семьи Танака. Здесь пахло старым деревом, воском для полировки и соленой морской сыростью, въевшейся в самые стены. За стеклянными витринами покоились модели парусников и современных траулеров. На стенах висели пожелтевшие карты с проложенными маршрутами и выцветшие фотографии суровых мужчин в морской форме. Центром комнаты был массивный письменный стол из темного дуба, заваленный бумагами, а за ним — большое окно, выходящее прямо на порт.

Сато подошел к одной из фотографий. На ней был запечатлен молодой, но уже с пронзительным, испытующим взглядом японец в простой рабочей одежде, стоявший на фоне небольшого, но крепкого на вид рыболовного суденышка.

— Мой дед, — голос Сато прозвучал приглушенно, он говорил не с Ами, а скорее с самим собой, с памятью. — Капитан Танака Йосинори. Это был его первый корабль. Неказистый, но надежный.

Он повернулся к дочери, и в его глазах плескалась отраженная с фотографии суровая решимость.

— Однажды, это было задолго до моего рождения, над заливом разразился тайфун невиданной силы. «Мэйтоку», его так называли. Все суда заблаговременно укрылись в портах. Все, кроме одного небольшого траулера с соседнего острова. Связь с ним прервалась. Все знали — шансов у них нет. Выходить в такую бурю было чистым безумием. Самоубийством.

Сато сделал паусту, его взгляд снова ушел вглубь воспоминаний.

— Но мой дед приказал готовить судно к выходу. Его старпом, друг детства, умолял его одуматься. Говорил, что они погубят и себя, и корабль. А дед посмотрел на него и сказал: «Там люди. Пока они там, наш долг — попытаться».

Он прошел через стену дождя, которую, как потом вспоминали выжившие, невозможно было описать словами. Ветер вырывал из рук штурвал. Волны перекатывались через палубу, смывая все на своем пути. Они нашли тот траулер — вернее, то, что от него осталось. Переломленный пополам, он уже почти ушел под воду. И дед, и его команда, рискуя жизнью каждую секунду, смогли снять с него троих человек. Всех, кто оставался в живых.

Сато замолкает, подходит к окну, глядя на огни порта, на темную воду.

— Его сила, Ами, — произносит он, и каждый звук отчеканен, как удар молота, — была не в том, чтобы победить море. Победить море невозможно. Его сила была в том, чтобы, зная всю его ярость, весь его безумный гнев, все же выйти ему навстречу. Не для победы. А чтобы вернуть людям жизни.

Он поворачивается к дочери. Его лицо — маска, но глаза живые, в них горит тот самый огонь, что был на старой фотографии.

— Ты говоришь о том же, не так ли? — его вопрос повисает в воздухе, прямой и не допускающий уклонений. — Ты не о силе говоришь. Ты о долге. О долге, который требует выйти навстречу новой стихии, какой бы чужой и пугающей она ни была. Не чтобы победить ее, а чтобы спасать тех, кто оказался в ее власти.

Воздух в кабинете капитана казался густым, как смола, вобравшей в себя запахи столетий морской службы, пыль с полуистлевших карт и тяжесть принятия судьбоносных решений. Ветер с залива глухо бился в оконное стекло, словно пытаясь подслушать их разговор. Ами стояла перед отцом, чувствуя, как бьется ее сердце — не от страха, а от предельной ясности. Она смотрела на него — этого молчаливого, сурового человека, чья жизнь была расписана по морским карштамбам и судовым журналам, и видела, как в его глазах борются две правды: правда отца, желающего уберечь свое дитя, и правда капитана, понимающего необходимость рискованного выхода в море.

Сато Танака медленно перевел взгляд с фотографии деда на дочь. Казалось, он взвешивал не ее слова, а саму ее суть, проверяя прочность ее решимости, как когда-то проверял прочность новых канатов на своем судне.

— Ами, — произнес он, и его голос был тихим, но в нем слышалось эхо всех штормов, которые он пережил. — Последний вопрос. Ты уверена, что это твой путь? — Он сделал крошечную паузу, вгоняя в это простое слово всю возможную глубину. — Не бегство. Не протест. Не жажда странной силы. А долг? Тот самый долг, что вел моего деда в тайфун?

Она не опустила глаз. Не дрогнула. В ее ответе не было ни тени сомнения, лишь холодная, отшлифованная, как галька, истина.

— Его долг, отец, был выйти в море, чтобы спасти людей из воды, — сказала она, и каждое слово падало на место, как ключ в замке. — Мой долг — войти в море, чтобы спасать людей в воде. Разница лишь в том, из какой точки прикладывать силу. Но цель… цель одна. Вернуть жизни тем, кто имеет на них право.

Отец смотрел на нее еще несколько бесконечных секунд. И вот в его строгих, всегда немного усталых глазах что-то дрогнуло. Не сдалось — признало. Тяжелая, каменная складка у рта разгладилась. Он медленно, очень медленно кивнул. Это был не кивок разрешения. Это был кивок понимания. Признания правоты. Передачи эстафеты.