Одновременно с этим, в дверях, через которые вошёл я, появились мои «Ястребы», два десятка стрелков. Они не вошли в зал, просто встали в проходе, молча, с винтовками наперевес, отрезая аристократам путь к отступлению.

Никто не произнёс ни слова. Никто не обнажил оружия. Но всё было ясно без слов. Решение герцога только что было подкреплено единственным аргументом, который понимают все и всегда. Граф Райхенбах посмотрел на гвардейцев Элизабет, на моих стрелков, на меня, и его ярость сменилась бессилием. Он сдулся, как проколотый пузырь. Старый стервятник, которому только что сломали крылья.

Я стоял в центре зала и понимал, что только что произошло. Это был бескровный государственный переворот. Я получил то, что хотел. Диктаторские полномочия, полный контроль над военной машиной. Но цена этой победы была высока.

Я посмотрел на лица аристократов. В их глазах больше не было презрения. Там была только чистая, дистиллированная ненависть. Ненависть униженных хищников, которые затаились и будут ждать. Ждать моего малейшего промаха, малейшей ошибки, чтобы вцепиться мне в глотку.

Война с тёмными эльфами казалась теперь простой и понятной задачей по сравнению с той войной, которая только что началась здесь, в этом зале. Войной за власть. И я только что сделал в ней свой первый, решающий ход.

Тишина.

Герцог Ульрих сидел на своём троне, прямой, как стальной стержень. В глазах старого волка горел новый, холодный огонь принятого решения. Элизабет и её гвардейцы стояли у стены, живая, закованная в сталь угроза, гарант этого решения. Мои «Ястребы» контролировали выходы. Шах. И мат.

И в этот самый момент, когда тишина стала почти невыносимой, в неё, как брошенный камень, ворвался торопливый стук каблучков. Дверь, которую контролировали мои стрелки, распахнулась, и в зал почти вбежала Лира.

Я никогда не видел её такой. Всегда плавная, лениво-грациозная, как кошка, сейчас она двигалась резко, порывисто. Её лицо, обычно скрытое за маской насмешливой беззаботности, было бледным и суровым. Она не обратила внимания ни на аристократов, ни на гвардейцев. Она прошла прямо ко мне и герцогу, и её янтарные глаза горели тревогой.

— Поздравляю с новой должностью, Верховный Магистр, — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли обычной язвительности. — Надеюсь, она вам нравится. Потому что наслаждаться ей, возможно, осталось недолго.

Все взгляды в зале устремились на неё. Даже Райхенбах поднял голову.

— Что случилось, леди Лунный Клинок? — голос герцога был ровным, но я уловил в нём нотки усталости. Ещё один кризис. Он явно на это не рассчитывал.

Лира не ответила, она молча протянула мне тонкий, туго свёрнутый свиток. Не пергамент, тонкая, специально выделанная кожа, которую её шпионы использовали для самых важных донесений. Я развернул его, короткие, рубленые фразы, от которых по спине пробежал холод.

— Перехвачен курьер, — сказала Лира, пока я читал. Её голос звучал глухо в наступившей тишине. — Один из высших офицеров леди Мортаны. Мои девочки хорошо поработали, и с курьером, и с шифром.

Я дочитал до конца и медленно поднял голову. Посмотрел на герцога, на его генералов, на застывших в ожидании аристократов.

— Они собирают всё, — глухо сказал я. — Всё, что у них есть.

— О чём вы, барон? — спросил один из генералов, старый вояка с седыми усами.

Я протянул ему свиток. Он пробежал его глазами, и его лицо начало медленно вытягиваться.

— Мортана стягивает ударные корпуса в двухнедельной доступности к северным границам, — пояснила Лира для остальных.

— Куда? — голос герцога был острым, как лезвие.

— Глотка Грифона, — ответил я.

Если бы в зале взорвалась моя мортира, эффект был бы слабее. Глотка Грифона. Единственный перевал через Драконьи горы, связывающий нас с остальным континентом. Наша единственная торговая артерия, единственный путь для отступления или получения помощи. Наша пуповина, если они её перережут, герцогство превратится в котёл. В ловушку, из которой нет выхода.

— Численность? — хрипло спросил генерал, передавая свиток соседу.

— По предварительным данным, не менее пятидесяти тысяч, — ответила Лира. — И это только передовой корпус.

— Но… это же безумие! — воскликнул другой генерал. — Глотка Грифона… там же голые скалы! У нас там только пара наблюдательных постов! Мы не успеем возвести даже временные укрепления против такой армады! Это невозможно оборонять!

— Именно на это они и рассчитывают, — кивнул я. — Быстрый, сокрушительный удар, который отрежет нас от мира, вызовет панику и коллапс. А потом они смогут не спеша, методично, зачищать анклав за анклавом.

Я посмотрел на аристократов. На их лицах отражалась вся гамма чувств: от недоверия до откровенного ужаса. Их мелкие интриги, их борьба за власть, их ненависть ко мне, всё это вдруг стало таким мелким, таким ничтожным перед лицом надвигающегося конца. Граф фон Райхенбах стоял бледный, как смерть, и его рука больше не сжимала эфес. Он смотрел в пустоту, и я видел, как в его мозгу рушатся последние бастионы его мира.

— Сроки? — спросил я у Лиры, хотя уже знал ответ.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Передовые части пересекут рубеж через три недели. Может быть, раньше.

Моя политическая победа, такая яркая, такая абсолютная всего десять минут назад, превратилась в пепел. Моим первым приказом в новой должности, похоже, будет приказ о подготовке к последнему, безнадёжному бою.

Зал взорвался. Генералы кричали, перебивая друг друга, тыча пальцами в карты на стенах. Говорили о мобилизации, о переброске войск, о том, что это невозможно, что у нас нет ни сил, ни времени. Аристократы, забыв о вражде, сбились в кучку и что-то испуганно шептали. Хаос. Паника. Идеальная иллюстрация того, во что превратилась их военная машина.

— ТИХО!

Мой голос, усиленный акустикой зала, ударил по ушам, заставив всех заткнуться. И они подчинились. Я подошёл к большому столу, на котором была разложена карта герцогства. Смёл на пол какие-то бумаги, освобождая место.

— Паника, это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказал я, и мой голос был спокоен как айсберг. — Генерал Штайнер, мне нужны точные данные по численности и дислокации всех регулярных частей. Не те, что на бумаге, а реальные. Черезтри часа. Генерал фон Клюге, состояние всех складов с боеприпасами и провиантом. Тоже реальное, а не по отчётам.

Я повернулся к застывшему изваянием Райхенбаху.

— Граф. Ваши земли ближе всего к перевалу. Мне нужен полный отчёт по всем доступным людским ресурсам, запасам продовольствия и тягловому скоту. Через час на моём столе.

Он вздрогнул, услышав своё имя. В его глазах на мгновение вспыхнула привычная ненависть, но тут же погасла, сметённая ледяной волной страха. Он смотрел на меня, на выскочку, на мясника, который только что унизил его… и понимал, что теперь его собственная жизнь, жизнь его семьи, судьба его земель зависит от того, насколько быстро и точно он выполнит мой приказ. Он молча, коротко кивнул. Я снова посмотрел на карту. На тонкую ниточку перевала, зажатую между двумя горными хребтами. Глотка Грифона, наше спасение и наша могила.

— Лира, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне нужно всё, маршруты их движения, состав колонн, имена командиров. Всё, что твои люди смогут достать, даже слухи.

— Уже работают, — коротко ответила она.

Я обвёл взглядом затихший зал. Их мир рухнул и первой битвой в ней будет гонка со временем.

Я вышел из зала военного совета, третье обсуждение за два дня. Воздух снаружи, даже затхлый и спёртый воздух дворцовых коридоров, показался свежим после той удушающей атмосферы ненависти и страха. Я не пошёл в свои апартаменты, ломанулся прямиком в ад. В мою личную, рукотворную преисподнюю, в «Кузницу Союза».

Ещё на подходе я услышал её грохот. Это был утробный, низкий, непрерывный гул, от которого, казалось, вибрировали сами камни мостовой. Гул, в который вплетался яростный, ритмичный грохот паровых молотов, шипение сбрасываемого пара и визг металла, который резали и гнули. Внутри было ещё хуже. Жар, густой и влажный, ударил в лицо, заставив лёгкие сжаться. Воздух был плотным, как кисель, состоящим из угольной пыли, металлической взвеси и едкого запаха раскалённой стали и машинного масла. Сотни тел, потных, грязных, двигались в этом мареве, как тени в преисподней. Гномы, с их сосредоточенными, хмурыми лицами, сновали у печей, контролируя плавку. Орки, чьи зелёные тела блестели от пота, с гортанными криками ворочали огромные заготовки. И люди, мои мастера, метались между станками, их лица были серыми от усталости, но в глазах горела злая, упрямая решимость.