С этими словами она шагнула в тень коридора и исчезла, оставив меня одного с гулом работающего завода и новыми, пугающими мыслями.

Она была права. Я получил в руки мощнейший инструмент. Паутину, которая с каждым днём будет становиться всё гуще и прочнее. Я больше не был жертвой, слепо бредущей в лабиринте чужих интриг. Я становился одним из главных игроков.

Война в тенях уже началась. И я только что понял, что выиграть её будет куда сложнее, чем битву за Каменный Щит. Потому что здесь враг был везде. И у него были тысячи лиц.

Я стоял у алтаря и задыхался.

Нет, дело было не в тесном парадном камзоле тёмно-синего бархата, который придворные портные сшили на меня за одну ночь. Сидел он идеально, как вторая кожа, и не стеснял движений, я проверил. Дело было в воздухе. Густом, тяжёлом, как расплавленный свинец, пропитанном двумя субстанциями, которые я с недавних пор научился ненавидеть почти одинаково: церковным ладаном и концентрированной, едва сдерживаемой ненавистью.

Главный собор Вольфенбурга, посвящённый какому-то безымянному богу Света, был архитектурным чудом и одновременно идеальной ловушкой. Исполинские колонны из серого мрамора уходили в полумрак сводчатого потолка, теряясь где-то на головокружительной высоте. Свет, пробивавшийся сквозь огромные витражные окна, рассыпался на полу тысячами разноцветных осколков, выхватывая из тени то позолоту алтаря, то лики скорбных святых, то пылинки, лениво танцующие в лучах. Акустика здесь была такой, что даже мой тихий вздох, казалось, отдавался гулким эхом под самыми сводами. Красиво, величественно и смертельно холодно.

Это был не храм. Это был Колизей, а я в нём гладиатор, вышедший на арену без оружия, чтобы сразиться с сотней голодных шакалов, одетых в шёлк и бархат.

Они сидели на резных дубовых скамьях, разделённые центральным проходом, как две враждебные армии. Сотни аристократов. Вся знать герцогства, от древних, покрытых плесенью веков графов до мелких, выскочек-баронетов. Мужчины с холёными бородами и руками, унизанными перстнями, женщины в платьях всех цветов радуги, сверкающие драгоценностями так, что слепило глаза. Они не смотрели на меня. Они меня препарировали.

Сотни глаз-буравчиков сверлили мою спину, мой затылок, пытались прожечь дыру в моём черепе и прочитать мысли. Я чувствовал их взгляды физически, как прикосновение чего-то липкого и холодного. В их глазах я не был бароном фон Штольценбургом, героем войны и спасителем. Я был грязью, прилипшей к сапогу. Варваром-выскочкой, безродным пришельцем, который посмел протянуть свои лапы к их самому главному сокровищу. К их принцессе, их знамени, их символу чистоты крови и незыблемости традиций.

Я видел, как скривились губы старого графа фон Райхенбаха, чьих сыновей я обошёл в гонке за титулами и славой.