Я молча высыпал содержимое мешка на расстеленный на каменном столе кусок брезента. Килограммов пять, не меньше. Не промышленный масштаб, но для начала… для начала это было всё. Это был ключ, тот самый, которого мне не хватало, чтобы перевернуть шахматную доску.

— Скритч, — сказал я, и мой голос, кажется, дрогнул. — Твои разведчики не просто нашли «налёты на стенах». Они нашли кровь этой войны. Отправь туда всех, кого сможешь. Мне нужно всё, до последнего кристаллика. И пусть это место охраняют лучше, чем твою собственную нору. Никто, кроме тебя и меня, не должен знать, что они там добывают, понял?

Он ничего не понял, но моя звериная серьёзность заставила его судорожно закивать. Он попятился и исчез в темноте лаза, оставив меня наедине с моим сокровищем.

Следующие два дня я почти не выходил из своего убежища. Я превратился в одержимого алхимика, средневекового безумца, пытающегося создать философский камень. Только моим камнем была смерть.

Уголь у нас был, ратлинги натаскали мне самого лучшего, сухого, который горел почти без дыма. Серу, к моему удивлению, тоже нашли. Гномы использовали её для обработки стали, и Брунгильда, недоверчиво хмыкая, притащила мне целый мешок ярко-жёлтого, вонючего порошка.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь, Михаил? — спросила она, с опаской глядя на мои приготовления. Я организовал в дальней части штрека рабочее место: каменный стол, несколько медных котлов и самая большая ступка с пестом, какую только смогли найти, размером с ведро. — От этой дряни несёт преисподней. А если смешать её с углём…

— Получится отличное слабительное, — закончил я за неё, не отрываясь от работы. Я тщательно просеивал селитру через кусок тонкой ткани, отделяя примеси. — Не волнуйся, я знаю пропорции.

Я не врал. Помнил их со времён службы, когда мы на спор делали взрывпакеты из подручных средств. Вот только там у меня была лаборатория, точные весы и шаровые мельницы. А здесь ступка и пест, как у какой-нибудь бабы-яги, и весы, которые я сам смастерил из куска коромысла и двух медных чаш.

Процесс был адом. Каждый компонент нужно было измельчить в тончайшую, однородную пыль. Я часами, до онемения в руках, толок в ступке сначала уголь, потом серу, потом селитру, по отдельности, боясь малейшей искры. Пот заливал глаза, пыль забивалась в нос и лёгкие, заставляя кашлять. Брунгильда, видя мои мучения, только качала головой, но молча принесла мне маску из нескольких слоёв ткани, пропитанной каким-то составом.

— Пар хотя бы предсказуем, — проворчала она, наблюдая, как я смешиваю компоненты. — Давление, температура, всё можно рассчитать. А этот твой порошок… он пахнет хаосом.

Она была права. В котле медленно перемешивалась серая, невзрачная смесь. Классический, надёжный, как автомат Калашникова, чёрный порох. И он действительно был хаосом. Концентрированной, нестабильной энергией, ждущей лишь малейшего повода, чтобы вырваться на свободу.

Когда у меня было готово около килограмма смеси, я остановился.

— Всё, — сказал я, вытирая руки. — На сегодня хватит. Пора проверить, что у нас получилось.

Мы вышли из штрека и прошли в соседнюю, ещё более глухую пещеру, которую я заранее присмотрел для испытаний. Это был тупиковый зал, метров сто в длину, с высоким сводом.

— Встань у входа, — приказал я Брунгильде. — И, если что-то пойдёт не так… беги.

— Гномы не бегают, инженер.

— Тогда хотя бы пригнись, — вздохнул я.

Я аккуратно высыпал на плоский камень в центре пещеры небольшую горку пороха, граммов сто, не больше. Вдавил в неё длинный фитиль, который сплёл из пропитанных селитрой ниток. Отмерил взглядом расстояние, поджёг кончик фитиля и быстрым шагом, не срываясь на бег, отошёл к Брунгильде.

Огонёк, шипя и извиваясь, пополз по фитилю. Десять секунд, которые растянулись в вечность.

А потом мир исчез.

Сначала была вспышка. Не просто яркий свет. Это была слепящая, иссиня-белая пустота, которая на мгновение выжгла все цвета, оставив лишь чёрные, пляшущие силуэты.

— Клянусь бородой моего деда… — прошептала она. — Что… что это было?

— Это, — сказал я, чувствуя, как по лицу расползается злая, усталая ухмылка, — было наше будущее.

Я подошёл к стене своей лаборатории, где на большом листе ватмана уже были набросаны первые эскизы. Я взял уголь, руки слегка дрожали, но не от страха, а от возбуждения.

Я рисовал не винтовку и не пулемёт. Я рисовал уродливое, толстостенное, чугунное чудовище. Простую, как валенок, гладкоствольную мортиру. Схему лафета, расчёт угла возвышения. Таблицу навески пороховых зарядов для разной дальности.

Это был первый удар молота по наковальне новой эры в нашей войне. Эпоха пара и стали была великолепна, но она подходила к концу. Наступала эпоха огня и пороха.

Я вспомнил слова умирающего эльфийского мага. «Вы будете сражаться своими железными игрушками против богов!».

Я посмотрел на свой чертёж.

Что ж, посмотрим, как их богам понравится прямое попадание двадцатифунтового чугунного ядра.

— Любуешься своим новым детищем, Железный Барон? Мечтаешь, как будешь рисовать им кровавые узоры на вражеских цитаделях?

Голос возник из ниоткуда, из самой плотной тени у входа в мой штрек. Я даже не дёрнулся, давно привык. Лира не ходила, она материализовывалась. Как сквозняк, как дурное предчувствие.

Она шагнула в круг света от моего единственного фонаря. Изящная, как всегда, в своём облегающем чёрном костюме, который делал её похожей на смертоносную пантеру. Ни капли грязи, ни пылинки. Как она умудрялась сохранять такую стерильность в нашем подземном аду, было одной из величайших загадок этого мира.

— Не отвлекай, лиса, — проворчал я, не отрываясь от чертежа. — Я тут пытаюсь рассчитать оптимальную толщину стенок ствола, чтобы его не разорвало к чертям при первом же выстреле. Это тебе не интриги плести, тут думать надо.

— О, я всегда знала, что твоя голова создана для большего, чем просто носить корону подгорного короля крыс, — она подошла ближе, её движения были как всегда плавными. Она заглянула мне через плечо, и я почувствовал тонкий, едва уловимый запах каких-то полевых цветов и острой стали. — Мило. Уродливо, но мило. Похоже на очень толстую курительную трубку для великана. Твои враги умрут от смеха, прежде чем эта штука их убьёт.

— Смейся, смейся, — я ткнул углём в чертёж. — Вот эта «трубка» способна забросить чугунную болванку на полкилометра и разнести в щепки любой рыцарский замок. Пока твои хвалёные аристократы наверху меряются длиной родословных, я создаю инструмент, который обнулит все их доспехи и каменные стены.

Лира обошла стол и присела на его край, скрестив ноги. Её хвосты лениво качнулись, кончик едва заметно подрагивал. Она больше не улыбалась.

— Вот об этих самых аристократах я и пришла поговорить, — её голос стал тихим, серьёзным, и от этой перемены по спине пробежал холодок. — Пока ты тут, в безопасности и тишине, играешь в бога-создателя, наверху, в Вольфенбурге, назревает буря. Нет, не так. Она уже началась.

Я поднял на неё глаза.

— Что, моё «официальное уведомление» дошло до адресата? Надеюсь, у герцога хватило чувства юмора оценить счёт за боеприпасы.

— У герцога, может, и хватило бы, — её янтарные глаза смотрели прямо мне в душу. — Но он там не один. Твоё письмо взорвало столицу, Михаил. Не как твой порох, ярко и громко. А как бомба, начинённая дерьмом.

Она достала из-за пояса тонкий, туго свёрнутый свиток. Не официальный рапорт, а клочок тончайшего пергамента, исписанный её бисерным почерком.

— Мои «лисы» не зря едят свой хлеб. Это сводка за последнюю неделю. Если коротко, то всё хреново.

Она развернула свиток.

— Твоё долгое отсутствие и особенно весть о том, что ты принял вассальную присягу от целой расы… это было последней каплей. Граф фон Райхенбах, тот самый старый хрыч, которого ты унизил у Пепельного брода, сколотил коалицию. Они называют себя «Партия войны», но на деле это «Партия ненависти к выскочке-инженеру». И они действуют.