Я стоял в центре этого ада, сжимая в руке свою собственную винтовку, которую собрал для себя. Я не стрелял залпами с остальными. Я выцеливал, вот тварь готовится к прыжку на одного из моих «Ястребов», выстрел, и её голова разлетается на куски. Вот другая пытается прорваться между щитами гномов, ещё один выстрел, и она падает с пробитым сочленением лапы.

Наше новое оружие показало себя во всей красе. Клинки орков и гномов, выкованные из голубой стали, не просто рубили хитин. Они оставляли на нём глубокие, дымящиеся борозды, словно металл был раскалён. При каждом ударе они вспыхивали призрачным голубым светом, превращаясь в подобие тех самых джедайских мечей из моего прошлого. Этот свет не только деморализовал тварей, но и освещал поле боя, позволяя нам видеть цели.

Битва длилась не больше пяти минут, но они показались вечностью. Наконец, последняя тварь, пронзённая одновременно тремя арбалетными болтами и разрубленная пополам топором Урсулы, забилась в конвульсиях и затихла.

И наступила тишина. Тяжёлая, густая, пахнущая кровью и горелым хитином.

Мы победили. Но победа была горькой.

Я медленно опустил винтовку. Вокруг лежали тела, чёрные, изуродованные тела Альфа-охотников были перемешаны с нашими. Я увидел молодого орка, которого знал в лицо, он лежал с разорванной грудной клеткой, его глаза безжизненно смотрели в потолок. Рядом два гнома, их щиты были смяты, а доспехи превратились в месиво. Один из моих «Ястребов», совсем ещё мальчишка, был пригвождён к стене серповидным когтем твари, его винтовка валялась рядом.

Потери были небольшими, семь бойцов. Но это были первые потери, первая кровь, пролитая нашим невозможным союзом.

Никто не кричал от радости. Никто не праздновал победу. Орк, который только что рубился плечом к плечу с гномом, молча помогал ему подняться. Гном-медик, отбросив своё обычное ворчание, торопливо перевязывал рану на ноге у орка. Сержант Клаус стоял на коленях рядом с телом своего погибшего солдата, его суровое лицо превратилось в каменную маску скорби.

Я посмотрел на Брунгильду. Её куртка был забрызгана чёрной гемолимфой тварей, на щеке алела глубокая царапина. Она встретила мой взгляд, и в её глазах я увидел не злость, не упрёк, а мрачное, тяжёлое понимание. Она кивнула, словно говоря: «Вот она, цена».

Я подошёл к Урсуле. Она стояла над телом одного из своих погибших воинов, её лицо было мрачнее тучи.

— Они дрались хорошо, — глухо произнесла она, не глядя на меня.

— Они все дрались хорошо, — ответил я. — Двигаемся дальше. Кхарн-Дум ждёт.

Мы похоронили своих бойцов. Молча, без речей и прощальных салютов. Просто аккуратно сложили завёрнутые в плащи тела в каменной нише и заложили вход камнями. Орки, гномы, люди, все работали вместе, и в этом общем, мрачном деле было больше единства, чем в любой моей пламенной речи.

Чем дальше мы шли, тем сильнее менялся сам туннель. Он расширялся, выпрямлялся, а воздух, хоть и оставался холодным, терял свою гнилостную влажность. Появился едва уловимый запах озона и чего-то ещё… чего-то знакомого, от чего тревожно заныло под ложечкой. Наконец, Скритч, шедший впереди, остановился и поднял руку.

— Почти… — прошептал он, и его голос дрожал. — Мы у цели.

Впереди, в непроглядной тьме, забрезжил свет. Не тёплый свет факела и не резкий луч моего фонаря. Это было бледное, призрачное, мертвенно-голубое свечение, будто впереди в темноте назревал какой-то больной, потусторонний рассвет.

Мы вышли из туннеля на широкий каменный уступ, и я замер, забыв, как дышать.

Черт возьми. Я видел многое. Стоял на вершинах Кавказских гор, смотрел на огни ночной Москвы с Останкинской башни. Но ничего, абсолютно ничего в моей прошлой жизни не готовило меня к этому.

Мы стояли на пороге преисподней. Или, наоборот, какого-то подземного, искажённого рая. Перед нами разверзлась каверна таких нечеловеческих, таких абсурдных размеров, что мой мозг отказывался это воспринимать. Свод терялся где-то над головой, в непроглядной тьме. И в центре этого невозможного пространства, вырастая из дна пещеры и почти касаясь верхушкой свода, стоял Кхарн-Дум.

Это был не город в привычном понимании. Это был гигантский, колоссальный сталагмит, который за тысячелетия превратили в вертикальный мегаполис. Тысячи окон, балконов и башен были вырезаны прямо в его теле, ярусами уходя вверх, в темноту. Сотни тонких, как паутина, каменных мостов соединяли его со стенами пещеры и с другими, меньшими сталагмитами, образуя безумный лабиринт воздушных дорог. Это было невероятное, гениальное в своей дерзости инженерное решение. Крепость, которую невозможно окружить. Город, который сам был скалой.

Неяркий свет давали те самые кристаллы, причём крысята догадались аккуратно складывать несколько крупных булыжников, а рядом ставили отражатели, освещая определённый сектор.

— Скритч, почему в других поселениях мы не видели такие осветители? — спросил у ратлинга.

— Больших светящихся камней в округе очень мало, барон. В основном мелочь — вздохнув ответил Скритч — если бы мы нашли те пещеры раньше…

— Красиво, сволочи, строят, — пророкотала Урсула, и в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на восхищение. — Попробуй возьми такую хреновину штурмом.

— Дельно, — коротко кивнула Брунгильда, её глаза профессионально оценивали конструкцию. — Опорная структура, распределение нагрузки… Грамотно. Очень грамотно. Не думала, что крысята на такое способны.

— Сомневаюсь, что кто-то из ваших, хоть раз снизошёл зайти глубоко на территорию ратлингов — тихо ответил гномке, от чего та сморщилась, ведя я был абсолютно прав.

И этот город, это невероятное, безумное творение, был в осаде.

То, что копошилось внизу, на дне пещеры, было похоже на море. Чёрное, бурлящее, живое море хитина, когтей и жвал. Сотни тварей, живой, хитиновый прилив бился о нижние ярусы города-сталагмита, откатывался и снова набрасывался с утроенной яростью. Я видел, как они, цепляясь друг за друга, образуют живые пирамиды, пытаясь дотянуться до нижних мостов и балконов. Скрежет их когтей о камень сливался в единый, монотонный, сводящий с ума гул.

С верхних ярусов, со стен, с мостов они вели отчаянную, безнадёжную оборону. Их было мало, я видел лишь крошечные фигурки, мечущиеся на стенах, но они сражались с яростью обречённых. Вниз летели камни, огромные валуны, которые срывались с катапульт и с оглушительным грохотом врезались в гущу тварей, оставляя в живом море короткоживущие проплешины. Вниз летели горшки с какой-то горючей смесью, вспыхивая на мгновение и выжигая целые участки кишащей массы.

Но главным их оружием была та самая руда.

Я видел, как огромные глыбы породы, испещрённые светящимися жилами, срываются вниз. Твари, казалось, инстинктивно боялись их, шарахаясь от мест падения. Но самое страшное начиналось, когда глыба ударялась о дно. Она разлеталась на тысячи осколков, поднимая в воздух облако светящейся, голубой пыли.

И эта пыль убивала.

Она оседала на чёрных хитиновых панцирях, и те начинали буквально растворяться. Словно на них плеснули концентрированной кислотой. Хитин шёл пузырями, дымился, и из-под него проступала пульсирующая, мерзкая плоть. И тогда начинался визг, этот звук я не забуду никогда.

— Вот почему они визжали… — глухо произнёс сержант Клаус, его лицо было бледным в мертвенном свете. — Эта пыль… она их жрёт заживо, пусть и не так быстро, как выпущенный из винтовки болт.

Вспышки от разрывающихся камней, росчерки арбалетных болтов с наконечниками из той же руды, которые летели вниз, как рой синих комет, оглушительный визг и гул… Это была картина из ада, написанная гениальным и абсолютно безумным художником.

Но я видел не только эпическую картину. Я видел цифры. Видел, что снарядов у них остаётся всё меньше. Что катапульты работают на пределе, две из них уже развалились буквально у нас на глазах. Я видел, что тварей не становится меньше. На место сотен сожжённых и растворённых из боковых туннелей на дне пещеры выползали новые.