А рядом невидимый чертёж моей жизни. Нелогичный, уродливый, собранный из противоречий, ненависти и долга.

Выбор без выбора.

Я привык выбирать оптимальное решение. То, которое даёт максимальный КПД при минимальных затратах. И сейчас, отбросив всю эту шелуху про честь, гордость и личные чувства, я видел только одну переменную, которая имела значение. Выживание. А выживание, это технология.

Я взял угольный карандаш. Мои пальцы, привыкшие к чертежам, на мгновение замерли над чистым листом. Затем я сделал свой выбор. Я не стал рисовать схемы. Я просто написал одно слово: «Производство».

И в этот момент я почувствовал, как на моих плечах затягивается ещё одна невидимая петля. Тяжёлая, холодная, выкованная из лучшей гномьей стали. Я продал ещё один кусок своей души, своей свободы. Но я купил нам время.

Цена стали оказалась на удивление высокой. И платить по счетам пришлось не золотом, а собственной жизнью.

Моё согласие было принято гномами не с радостными возгласами, а с коротким, деловым кивком Торгара. Сделка заключена. Точка. Никаких банкетов в честь помолвки, никаких утомительных церемоний при дворе. Через пять дней поздним вечером за мной пришла Брунгильда. Одна, без свиты, одетая не в шёлк, а в простую, но добротную кожаную куртку и штаны. В её руке мерно покачивался фонарь, бросавший на стены коридора дрожащие тени.

— Пора, инженер, — коротко бросила она, разворачиваясь.

Мы не пошли к главным воротам дворца. Вместо этого она провела меня по служебным коридорам в самые глубокие подвалы, где воздух пах винной плесенью и вековой пылью. Там, за массивной бочкой, скрывалась неприметная, окованная железом дверь. Не было ни красной дорожки, ни почётного караула. Лишь скрип ржавых петель и удар в лицо волной холодного, сырого воздуха из разверзшейся за дверью тьмы. Это был мой путь к алтарю.

Спуск был долгим и крутым. Узкая винтовая лестница, вырезанная прямо в скальном основании Вольфенбурга, уходила в непроглядную черноту, и казалось, мы спускаемся в самую глотку мира. С каждым витком спирали звуки верхнего мира затихали, сменяясь гулкой тишиной и звуком наших собственных шагов. Воздух менялся. Он становился плотнее, тяжелее, приобретая металлический привкус. Я чувствовал, как растёт давление, как оно давит на барабанные перепонки. И вот, когда я уже начал терять счёт ступеням, лестница закончилась, выведя нас на широкий каменный уступ. И я замер.

Перед нами было небольшое помещение, в конце которого был тоннель. Но даже не это было удивительным, а то, что в непроглядную тьму уходили рельсы, на которых стояла натуральная дрезина. Нас ожидали, дымя трубками шестеро гномов. Как только мы уселись на свободные места, дрезина медленно тронулась с места.

Я даже не пытался сосчитать, сколько часов мы двигались в полумраке, но скорость точно была адской. Периодически мы двигались с приличным уклоном, добирая потерянную скорость, плюс гномы постоянно менялись, не сбавляя темп. Наконец, впереди я увидел точку света, которая с каждой минутой становилась всё больше. Конечная.

Мы стояли на пороге другого мира. Передо мной разверзлась гигантская, неправдоподобно огромная пещера, конца и края которой не было видно во мраке. Её свод терялся где-то вверху, подсвеченный сотнями огней от бесчисленных жаровен и горнов, которые горели внизу, напоминая россыпь багровых звёзд. И этот мир был живым.

В лицо ударила волна жара, смешанного с густым, многослойным запахом, который я никогда не забуду. Пахло жареным мясом и пряностями. И над всем этим доминировал густой, хмельной аромат крепкого гномьего эля. Воздух был настолько плотным, что его, казалось, можно было жевать.

— Не совсем то, что я представлял под свадебным залом, — хрипло произнёс я, пытаясь перекричать низкий гул, стоявший в пещере.

Брунгильда, стоявшая рядом, усмехнулась. В свете горнов её лицо казалось выкованным из меди, а в глазах плясали озорные огоньки.

— Это лучше, инженер. Это не лицемерный храм, где бормочут о любви, заключая сделку.

Стены здесь не были украшены гобеленами или картинами. Вместо них висели огромные, прожжённые и порванные в битвах знамёна гномьих кланов с вышитыми на них рунами молотов, наковален и кирок. А между ними трофейное оружие. Искривлённые орочьи ятаганы, тонкие клинки тёмных эльфов и даже огромный, покрытый ржавчиной топор какого-то великана. Каждый трофей был не просто украшением, а страницей в их кровавой истории.

Я шёл сквозь этот гудящий, полный первобытной энергии улей, и чувствовал себя чужеродным телом, стерильной деталью, попавшей в раскалённый механизм. Я, привыкший к порядку чертежей и холодной логике цифр, оказался в мире, где правили огонь, сталь и нерушимые, как скалы, традиции. И я остро, почти физически, ощутил, что это не просто свадьба. Это было моё посвящение. Моё погружение в самое сердце горы, которая либо примет меня, перековав под себя, либо выплюнет оплавленным куском бесполезного шлака.

Брунгильда вела меня к самому сердцу этого подземного мира, к месту, где гул и жар достигали своего апогея. Мы вышли на огромную круглую площадь, вымощенную обсидиановыми плитами, отполированными до зеркального блеска ногами бесчисленных поколений. По периметру площади стояли сотни гномов. Молчаливые, суровые, они образовали живую стену, и в свете горнов их глаза блестели, как вкрапления руды в тёмной породе. Они не приветствовали меня, они оценивали. Взвешивали, достоин ли я стоять здесь.

В центре этого круга, на постаменте из цельного гранита, возвышалась она, Великая Наковальня. Это был не просто инструмент. Это был артефакт, божество, высеченное из метеоритного железа, чёрного и матового. Её поверхность была испещрена шрамами и вмятинами, следами от ударов, которые ковали легендарные мечи и королевские короны. Древние, полустёртые руны опоясывали её основание, и казалось, она гудит в унисон с сердцем горы. Это был алтарь их веры, веры в сталь.

Мне дали час на отдых, чтобы я мог привести себя в порядок. Ровно через шестьдесят минут за мной пришли.

У Наковальни меня уже ждали. Торгар, её отец, стоял по одну сторону, прямой и несокрушимый, как опорная балка в шахте. А по другую… стояла моя невеста.

Я ожидал чего угодно, но не этого. На Брунгильде не было свадебного платья. На ней был доспех. Великолепный, полный латный доспех из стали, лёгкой, как шёлк, и прочного, как алмаз. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, ловила и преумножала багровые отсветы горнов. Тончайшая серебряная инкрустация рунами вилась по краям нагрудника и наплечников, образуя сложный, защитный узор. Шлема не было, и её огненно-рыжие волосы, заплетённые в тугую косу, падали на холодный металл, создавая невероятный контраст. В руке она держала ритуальный молот с серебряной рукоятью и тяжёлым, идеально сбалансированным бойком. Она не была похожа на невесту. Она была похожа на валькирию, сошедшую с поля боя, чтобы заявить свои права на павшего воина. И в этом было больше честности и красоты, чем во всех шёлковых нарядах, которые я видел при дворе.

Торгар шагнул вперёд. Гул мгновенно стих, сменившись напряжённой, звенящей тишиной.

— Мы, гномы, не молимся богам о нежности и вечной любви, — его рокочущий голос разносился по площади, отскакивая от каменных стен. — Это удел людей и эльфов. Мы просим у камня его прочности. Мы просим у металла его чистоты. Мы просим у огня его ярости, чтобы выжечь всю скверну.

Он повернулся ко мне, и его взгляд был тяжёл, как удар молота.

— Михаил фон Штольценбург. Ты принёс в наш мир новые чертежи, новые механизмы. Ты хочешь перековать его. Но любой механизм надёжен лишь настолько, насколько надёжны его детали. Поэтому сегодня ты становишься частью нашего клана.

Он перевёл взгляд на дочь.

— Брунгильда из клана Железного Молота. Ты лучшая сталь, которую породила наша гора. Твоя верность крепка, как эта наковальня. Твой разум остёр, как резец. Сегодня ты связываешь свою судьбу с этим человеком, чтобы создать новый сплав.