Если я вмешаюсь, если я спасу их, их верность будет абсолютной. Она не будет принадлежать герцогу Вальдемару, который их бросил. Она не будет принадлежать Союзу Свободных Рас, который списал их со счетов. Она будет принадлежать лично мне. Барону Михаилу фон Штольценбургу.

Это был уникальный, беспрецедентный шанс. Шанс создать то, чего у меня никогда не было, собственную, личную армию. Армию, выкованную в подземной тьме, вооружённую моими технологиями и спаянную кровью и благодарностью. Армию, которая будет подчиняться моим приказам без оглядки на дворцовые интриги и расовые предрассудки. Это был мой путь к настоящей независимости. Мой собственный феод, моя собственная сила, мой собственный кулак, который я смогу сжать или разжать по своему усмотрению.

Риск был чудовищным. Я шёл на прямое обострение с герцогом, показывая, что могу действовать автономно. Я взваливал на себя ответственность за целый народ, стоящий на краю гибели. Но и награда была несоизмеримо велика.

— Они просят тебя построить кузницу в аду, инженер, — тихо произнесла Брунгильда, не сводя с меня глаз. Её голос был ровным, но я уловил в нём нотки предостережения.

Она видела всё. Она поняла мой расчёт в тот же миг, как он родился в моей голове. Я медленно подошёл к Скритчу и опустился на одно колено, чтобы наши глаза были на одном уровне. Я взял из его руки светящийся осколок. Он был холодным и тяжёлым.

— Встань, Скритч, — мой голос был спокоен, но в нём звенела сталь. — Встаньте все.

Ратлинги, повинуясь, медленно поднялись на ноги, глядя на меня с затаённым дыханием.

— Чудес не бывает, — сказал я, глядя в глаза их вожаку. — Чудеса, это результат точного расчёта, качественных материалов и огромного объёма работы. Чудеса не случаются, мы сами их производим.

Я поднялся во весь рост, сжимая в кулаке холодный, светящийся камень.

— А производство, это моя специальность.

Я оставил ратлингов на попечение Брунгильды, приказав накормить их, обогреть и разместить в самых дальних, самых защищённых казармах «Кузницы». Сам же, не теряя ни минуты, направился во дворец. Я шёл по гулким коридорам не просить. Я шёл ставить ультиматум, замаскированный под доклад. Я шёл за разрешением, которое мне не могли дать, чтобы получить право, которое я возьму сам.

Герцог Ульрих принял меня в своём кабинете. Не в тронном зале, а в небольшой, отделанной тёмным деревом комнате, где пахло воском и старой бумагой. Это был знак того, что разговор будет не публичным, а деловым. Он сидел за массивным дубовым столом, заваленным картами и донесениями, и его лицо было похоже на высеченную из гранита маску усталости.

— Говори, барон, — произнёс он, не поднимая головы от бумаг. — Судя по твоему виду, ты принёс не добрые вести.

— Добрых вестей больше не будет, ваша светлость, — ровно ответил я, разворачивая на свободном краю стола свою копию карты тьмы. — Будут только плохие и очень плохие. Это — очень плохие.

Он наконец поднял на меня свои тяжёлые, волчьи глаза и перевёл взгляд на карту. Я видел, как его зрачки сузились, когда он осознал, что это за паутина красных линий. Я молча, без эмоций, как на военном совете, изложил ему всё: рассказ ратлингов, пробуждение Матки, новые виды тварей, осаду Кхарн-Дума. И, самое главное, я ткнул пальцем в жирную красную линию, упирающуюся прямо в основание Вольфенбурга.

— Если Кхарн-Дум падёт, эта орда хлынет наверх в десятках мест одновременно. В том числе и здесь, прямо под нами. Это будет конец, ваша светлость, не битва, а резня.

Герцог долго молчал. Он смотрел на карту, и его лицо, казалось, постарело ещё на десять лет. Он видел всё. Он был старым, опытным воином и понимал стратегическую угрозу лучше, чем кто-либо. Но он был и политиком.

— Что ты предлагаешь? — наконец спросил он, и его голос был глухим.

— Немедленно отправить экспедиционный корпус на помощь Кхарн-Думу. Пробиться к ним, укрепить оборону и дать им оружие, чтобы они могли держаться.

Он поднял на меня взгляд, и в нём была холодная, горькая ирония.

— Экспедиционный корпус? — он усмехнулся без веселья. — Моих рыцарей, гвардейцев? Ты предлагаешь мне отправить цвет моего войска в узкие, вонючие норы, чтобы умереть там за расу, которую мои подданные считают немногим лучше чумных крыс? Аристократия, которую ты только что с таким трудом прижал к ногтю, разорвёт меня на части. Они скажут, что я сошёл с ума. Что я жертвую сыновьями герцогства ради спасения вредителей.

Он был прав. И это был именно тот ответ, на который я рассчитывал.

— Я не могу этого сделать, барон, — отрезал он, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Я не могу и не буду рисковать своими солдатами ради… них. Их судьба предрешена, нам остаётся лишь готовиться к обороне здесь, на поверхности.

Я выдержал паузу, давая его словам окончательно застыть в воздухе.

— Я понимаю ваши резоны, ваша светлость, — сказал я подчёркнуто спокойно. — И я не смею оспаривать ваше решение. Поэтому я не прошу ваших солдат.

Он удивлённо вскинул брови.

— Тогда чего ты хочешь?

— Я хочу сообщить, что отправляюсь в Кхарн-Dум сам. Как барон фон Штольценбург, защищающий свои интересы и интересы своих… союзников.

Его лицо окаменело, он понял.

— Я поведу свои личные силы, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Моих орков под командованием Урсулы. Моих гномов-инженеров во главе с Брунгильдой. Мой элитный отряд «Железные Ястребы». Мы пойдём туда не как армия герцогства, а как личный отряд барона фон Штольценбурга, исполняющий союзнический долг.

В кабинете повисла оглушительная тишина. Герцог смотрел на меня в упор, и я видел, как в его глазах разгорается холодная ярость. Он всё понял, мой гамбит. Отказав мне в помощи, он сам развязал мне руки. Он дал мне идеальный повод действовать автономно, не нарушая при этом формальной присяги. Я не бунтовал, просто брал на себя ответственность там, где он был вынужден отступить.

Он был в ловушке. Запретить мне? На каком основании? Я спасал мир от угрозы, которую он сам признал смертельной. Арестовать меня? Героя войны, мужа его дочери, зятя главы гномьего клана? Это вызвало бы бунт похлеще любого недовольства аристократии. Он мог только смотреть, как я забираю часть его власти, и ничего не мог с этим поделать.

Его пальцы сжались на подлокотнике кресла так, что побелели костяшки. Он молчал, но я видел, как в его голове идёт борьба. Борьба между гордостью правителя и прагматизмом выживающего.

Наконец, он медленно, с видимым усилием, кивнул. Один-единственный, короткий кивок.

Это не было согласие. Это была капитуляция, герцог просто констатировал своё бессилие и мою правоту.

— Иди, — прохрипел он, и в этом одном слове было больше ненависти и бессильной ярости, чем в самой изощрённой угрозе.

Я молча поклонился и вышел из кабинета, чувствуя на спине его прожигающий взгляд. Я выиграл эту партию. Но я также перешёл Рубикон. С этой ночи я перестал быть просто его самым эффективным инструментом. Я стал его главным соперником.

Рассвет едва брезжил над Вольфенбургом, окрашивая клубы дыма, поднимающиеся из труб моей «Кузницы», в нежно-розовые и багровые тона. Но на главном плацу, утоптанном в шлак и металлическую пыль, уже кипела жизнь. Здесь, в утренних сумерках, собирался мой личный, невозможный экспедиционный корпус. Мой ударный кулак.

Я стоял на помосте у входа в сборочный цех, глядя на это зрелище, и циничная усмешка сама собой тронула мои губы. Если бы какой-нибудь стратег старой школы увидел это «войско», он бы либо рассмеялся, либо схватился за сердце. Это была не армия, скорее кошмар логиста и мечта анархиста. Три разных народа, три разных менталитета, три разных способа вести войну, собранные вместе моей волей.

Слева, образовав неровный, но полный хищной энергии полукруг, стояли орки. Сотня зеленокожих воинов под командованием Урсулы. Они не стояли в строю, но жили в нём. Кто-то, утробно рыча, точил о каменную брусчатку лезвие своего гигантского, похожего на тесак мясника, топора. Кто-то, скалясь в предвкушении резни, проверял крепления наплечников. Другие просто сидели на корточках, глядя на меня своими маленькими, налитыми кровью глазками, и в этом взгляде читалось нетерпение псов, которых вот-вот спустят с цепи. Воздух вокруг них вибрировал от сдерживаемой агрессии.