И в этот момент он показался мне нелепой, бесполезной, детской игрушкой. Насмешкой над самим понятием «решение». Мы тут, в безопасности и тепле, выводили идеальные кривые и рассчитывали давление в атмосферах, пока там, внизу, в темноте, биологический апокалипсис уже выламывал последнюю дверь. И он шёл не к ратлингам. Он шёл ко всем нам.

— На стол, — мой голос прозвучал глухо, как будто я говорил из-под толщи земли. Я указал на верстак, на наш идеальный, бесполезный чертёж. — Карту.

Скритч, всё ещё дрожа, посмотрел на меня непонимающим взглядом.

— Карту! — рявкнул я, и в моём голосе было столько сдерживаемой ярости и страха, что он вздрогнул и торопливо полез за пазуху.

Брунгильда молча, одним движением, смахнула наш чертёж на пол. Пергамент свернулся, издав сухой, протестующий шорох, и наше маленькое инженерное чудо было похоронено под слоем угольной пыли. Сейчас оно не имело никакого значения.

Скритч дрожащими руками развернул на освободившемся месте то, что служило ратлингам картой. Это был не пергамент и не бумага. Это был огромный, в несколько квадратных метров, кусок дублёной кожи какого-то подземного ящера, испещрённый невероятным лабиринтом линий. Это была не карта в человеческом понимании. Это был рентгеновский снимок раковой опухоли, поразившей весь континент.

Я склонился над ней, и увиденное заставило меня забыть, как дышать.

Тонкие, аккуратные линии, нанесённые светящейся в полумраке краской из каких-то грибов, обозначали известные туннели, торговые пути гномов, старые ходы ратлингов. Они были похожи на кровеносные сосуды здорового организма, логичные и упорядоченные. Но поверх этой здоровой сети расползалось нечто иное.

Жирные, агрессивные, пульсирующие красным цветом линии, нанесённые какой-то вязкой, похожей на кровь, пастой. Они прорастали сквозь всё, игнорируя структуру камня, пересекая древние ходы, обвивая их, как удав свою жертву. Это были туннели Пожирателей Камня. Новые, прорытые за последние месяцы. И они покрывали всё герцогство.

— Вот, это последний город — прошептал Скритч, ткнув трясущимся когтем в одну из немногих светлых точек в центре этого красного кошмара. — Кхарн-Дум.

Я увидел их столицу. Она была похожа на одинокий, осаждённый лейкоцит, со всех сторон окружённый метастазами. Красные линии сходились к ней, как спицы колеса, образуя плотное, удушающее кольцо.

— А это… — я провёл пальцем по одной из красных линий, которая тянулась от Кхарн-Дума далеко на север. — Куда это ведёт?

Мой палец остановился на грубо нацарапанном символе волка. Вольфенбург. Туннель шёл прямо под столицу, под дворец герцога. Под мою «Кузницу».

Брунгильда, стоявшая рядом, издала низкий, горловой звук, похожий на скрежет камня. Она, как никто другой, понимала, что это значит.

— Они не просто роют, — прохрипела она, её лицо стало серым. — Они создают плацдармы.

— Если Кхарн-Дум падёт… — начал я, но Скритч меня перебил.

— Он не просто падёт, Железный Барон, — его голос был полон отчаяния. — Кхарн-Дум, это не просто город. Это плотина. Последняя плотина, которая сдерживает их. Когда она рухнет, они не будут пробиваться наверх в одном месте. Они хлынут по всем этим ходам, одновременно.

Он обвёл когтем всю карту, и я увидел десятки, если не сотни, точек, где красные линии подходили вплотную к поверхности. Под деревнями, под замками, под полями, где крестьяне собирали урожай, не подозревая, что в паре сотен метров под их ногами уже тикает биологическая бомба.

Это будет конец, полное истребление. Орды тварей, вырывающиеся из-под земли прямо в нашем глубоком, якобы безопасном тылу. Никакая армия, никакие винтовки не смогут остановить такой удар. Это будет хаос, паника и резня. Мы утонем в этой волне, захлебнёмся в ней, даже не успев понять, что произошло.

Я смотрел на эту карту тьмы, и мой мозг, привыкший к трёхмерному мышлению инженера, впервые осознал истинный масштаб этой войны. Я всё это время играл в шахматы на одной, верхней доске, расставляя свои фигурки, просчитывая ходы против тёмных эльфов. А мой настоящий противник играл на всех уровнях сразу, и его главная атака шла снизу, из подвала, о существовании которого я лишь смутно догадывался.

Вся моя стратегия, вся моя технологическая революция, вся моя борьба за власть и ресурсы — всё это было бессмысленно. Я строил самую прочную в мире крышу для дома, не зная, что его фундамент уже сожрали термиты, и он вот-вот рухнет в бездну.

Война ратлингов перестала быть их войной. Она стала моей, более того, она стала главной войной. Единственной, которая имела значение. Потому что если я проиграю её, то сражаться с тёмными эльфами будет уже некому.

Я поднял голову от карты. Холодный свет от руды, которую я всё ещё сжимал в кармане, казался единственной надеждой в этом царстве мрака. Взгляд мой встретился с глазами Брунгильды. В них больше не было злости или ревности. Только суровое, ледяное понимание. Она видела то же, что и я.

Отсидеться в Вольфенбурге не получится. Прятаться за стенами и паровыми молотами бессмысленно. Фронт был не на границах герцогства. Фронт был везде. И он проходил прямо у нас под ногами.

Скритч медленно, словно под тяжестью невидимого груза, опустился на колени. А потом ещё ниже, пока его лоб не коснулся холодных обсидиановых плит. Его сородичи, как по команде, последовали его примеру. Они не просто стояли на коленях. Они простирались ниц, это был не знак уважения. Это был жест абсолютного, окончательного отчаяния.

— Мы не просим армию, Железный Барон, — голос Скритча доносился с пола, глухой и полный безнадёжности. Он даже не пытался поднять голову. — Мы знаем… Мы знаем, что ни один человек не спустится в Вечную Глубь ради «крысолюдов». Мы знаем, что гномы будут защищать свои залы, но не пойдут умирать за наши. Это наша война.

Каждое его слово было маленьким, острым осколком правды. Он был прав, герцог Ульрих скорее бы отдал половину своего войска на съедение дракону, чем отправил бы хоть один рыцарский отряд в клаустрофобный ад туннелей ради расы, которую его подданные считали немногим лучше вредителей. Это была жестокая, но неоспоримая политическая реальность.

— Мы не просим солдат, — продолжал Скритч, и его голос дрогнул, сорвавшись на всхлип. — Мы просим… чуда.

Он наконец поднял голову. Его лицо, перепачканное грязью и слезами, было искажено мольбой. Он смотрел на меня не как на барона, не как на союзника. Но на последнюю, иррациональную надежду, когда все логичные варианты исчерпаны.

— Вы… вы бог из машины, барон. Вы делаете то, что невозможно. Вы заставили металл стрелять, а пар двигать горы. Вы дали нам оружие, которое позволило нам дышать. Теперь… теперь мы снова задыхаемся.

Он протянул ко мне дрожащую руку, в которой был зажат маленький, светящийся голубым светом осколок той самой руды.

— Вы нашли это. Камень, который ненавидит тварей. Это знак! Вы должны… вы должны дать нам оружие, которое спасёт нас! Дайте нам молот, чтобы разбить эту волну! Дайте нам щит, чтобы укрыться от неё! Дайте нам чудо, Железный Барон! Умоляем!

Его мольба повисла в воздухе, отчаянная и пронзительная. Я смотрел на его измученное лицо, на коленопреклонённых ратлингов, на карту, где их столица была похожа на сердце, сжимаемое костлявой рукой смерти. И мой мозг, на мгновение парализованный масштабом угрозы, снова ожил.

Я перевёл взгляд с карты на Брунгильду. Она стояла, скрестив руки на груди, её лицо было непроницаемым, как гранит. Но я видел, как напряжённо она следит за мной, как её острый ум анализирует не только слова ратлинга, но и мою реакцию. Она видела не просто мольбу о помощи. Она видела, как на стол выложили новую, невероятно рискованную карту.

И я тоже это видел.

Скритч просил не о помощи. Он, сам того не понимая, предлагал мне сделку. Он предлагал мне власть.

Герцог не поможет им, совет кланов гномов тоже. Никто не станет рисковать своими ради расы париев. Это был вакуум власти, политическая чёрная дыра. И я был единственным, кто мог её заполнить.