Она сделала шаг ближе.

— Род Вальдемар всегда скреплял союзы сталью и кровью. Но наш союз… он был выкован в огне этой битвы, Михаил. Он уже существует, осталось лишь дать ему имя. — В её голосе прорезалась тень прежней уверенности, но теперь она была направлена не на меня, а на нас обоих. — В столице будет непросто. Нам придётся сражаться не только с врагом за стенами, но и с теми, кто сидит за одним столом с моим отцом. С теми, для кого честь и долг пустые слова.

Я смотрел на неё, на эту прекрасную, сильную женщину, которая не ставила мне условия, а делилась бременем. Она не надевала на меня поводок. Она предлагала вместе нести эту неподъёмную ношу. И я оценил это доверие куда больше, чем любые титулы и земли.

В моей голове пронеслась аналогия из прошлой жизни. Это было похоже на создание совместного предприятия в зоне боевых действий. Риски огромны, инвесторы нервничают, конкуренты готовы ударить в спину. Но когда ты полностью доверяешь своему партнёру, когда знаешь, что он прикроет твою спину, шансы на успех возрастают многократно.

— Я понимаю, — ответил я, и мой голос прозвучал теплее, чем я ожидал. — С дворцовыми интригами я знаком хуже, чем с механикой, но прикрывать твою спину я уже научился. Мы справимся.

На её губах мелькнула слабая, усталая, но искренняя улыбка. Кажется, я впервые видел её такой.

— Я знаю, — кивнула она. — Будь готов, дорога будет долгой, а приём в Вольфенбурге… не таким тёплым, как хотелось бы.

Она развернулась, чтобы уйти, но на мгновение замерла. Её рука в латной перчатке легко коснулась моего предплечья. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём было больше смысла, чем в сотне слов.

— Спасибо, Михаил. За всё.

С этими словами она зашагала прочь. Её силуэт в закатных лучах, пробившихся сквозь дым, казался не выкованным из железа, а живым и настоящим.

Я снова остался один. Разговор с Элизабет окончательно расставил всё по своим местам. Титул барона, брак с наследницей… Это была не награда и не плата. Это был фундамент. Основа для нового, общего дела. Меня не брали на баланс, мы создавали альянс. Не просто политический, но личный. Выстраданный и скреплённый общей кровью.

Что ж. Я всегда уважал надёжные конструкции. И эта, без сомнения, была именно такой. Созданной, чтобы выдержать любую бурю.

Дорога в Вольфенбург была вымощена не булыжником, а пеплом.

Мы покинули Каменный Щит два дня назад, и за эти два дня я не увидел ни одного целого дома, ни одного не вытоптанного поля. Мы шли через бесконечный, молчаливый памятник войне. Ландшафт, который на картах Элизабет был помечен как «Плодородные земли», теперь представлял собой серо-чёрную пустыню, усеянную скелетами деревень.

Ветер, гулявший в пустых глазницах сожжённых домов, выл тоскливую, заунывную песнь. Он шевелил обрывки занавесок в проёмах, где когда-то были окна, и они трепетали на ветру, как флаги капитулировавшей армии. Мы проходили мимо разрушенных мельниц с поломанными крыльями, мимо колодцев, заваленных мусором и телами, мимо выжженых полей, где вместо золотой пшеницы теперь росли лишь сорняки да торчали из земли ржавые обломки оружия.

Наш караван, растянувшийся на несколько километров, двигался в гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом тысяч колёс и шарканьем тысяч ног. Это был караван призраков, бредущих по земле мертвецов.

Я ехал верхом рядом с повозкой, в которой Брунгильда устроила импровизированную передвижную мастерскую, и наблюдал за людьми. Человеческие беженцы, бредущие вместе с нами, смотрели на эти руины с немым, застывшим ужасом. В каждом разрушенном доме они видели своё недавнее прошлое, в каждом одичавшем поле своё потерянное будущее. Женщины прижимали к себе детей, закрывая им глаза, но дети всё равно смотрели. Смотрели широко раскрытыми, не по-детски серьёзными глазами, впитывая эту картину тотального разрушения.

Орки Урсулы, привыкшие к просторам степей и быстрым набегам, в этой медленной, тягучей процессии скорби выглядели потерянными. Они шли угрюмо, понурив головы, их обычная воинственность уступила место глухому, недоумённому раздражению. Это была не их война. Их война, это ярость битвы, звон клинков и вкус крови. А это… это было что-то другое. Это была агония, растянутая во времени, и она давила на них своей безысходностью.

Но больше всего меня поразили гномы. Они не выли, не ужасались и не злились. Они смотрели на руины с мрачной, деловитой сосредоточенностью. Я видел, как старый Торин, ехавший в своей повозке, указывает на остатки фундамента сгоревшей фермы и что-то ворчливо объясняет своим помощникам. Они не видели трагедию. Они видели плохо выполненную работу и подсчитывали убытки.

— Хороший камень, — раздался рядом со мной голос Брунгильды. Она высунулась из своей повозки, держа в руках какой-то сложный механизм, который она без устали чистила и смазывала. — Речной, обкатанный. Кладка ровная была. А стропила дрянь. Сосна, смолистая. Сгорела в момент. Использовали бы лиственницу, может, и устоял бы дом. Дилетанты.

Она говорила о разрушенной до основания деревне, которую мы как раз проходили.

— Думаю, у них были проблемы поважнее, чем выбор древесины, — заметил я, глядя на почерневший остов детской колыбели, валяющийся у дороги.

— Нет ничего важнее правильного выбора материала, — безапелляционно заявила она, с силой дёрнув какой-то рычаг в своём механизме. — Всё остальное лишь следствие. Неправильный материал, неправильная конструкция, и всё рухнет. Дом, стена, государство.

Она сплюнула на дорогу.

— Смотри. — Она ткнула масляным пальцем в сторону полей. — Земля хорошая. Чернозём. Но они пахали деревянной сохой. Деревянной! В двух днях пути от гор, где лучшая руда на всём континенте! И урожай собирали вручную, серпами. Я видела их амбары. Половина зерна сгнивала ещё до зимы. Они не жили, они выживали. И когда пришёл враг, их система просто рухнула. Как дом из гнилой соломы.

Я слушал её, и её слова, циничные и жестокие на первый взгляд, находили во мне пугающий отклик. Потому что я, как инженер, видел то же самое. Я видел не просто человеческую трагедию. Я видел чудовищный, всеобъемлющий логистический коллапс.

Это была не просто выжженная земля. Это была порванная в клочья система жизнеобеспечения целого региона. Разрушенные дороги означали невозможность подвоза продовольствия. Уничтоженные мосты говорили об изоляции целых областей. Сожжённые деревни — потерю не только жилья, но и производственных единиц, какими бы примитивными они ни были. Заброшенные поля — гарантированный голод следующей зимой.

Я вдруг с ужасающей ясностью понял, что наша победа в Каменном Щите, это лишь выигранный бой на одном, крошечном участке фронта. А настоящая война, война за выживание, разворачивается здесь. И её враг не тёмные эльфы с их мечами и магией. Её враг хаос. Энтропия. Системный сбой, который грозил поглотить всё герцогство, превратив его в такую же безжизненную пустыню.

Мои винтовки, моя «Мясорубка»… всё это было бесполезно против такого врага. Можно вооружить армию до зубов, но если у этой армии не будет крепкого, надёжного тыла, если солдаты будут знать, что их семьи дома умирают от голода, а их дома превращаются в пепел, любая армия разбежится. Военная мощь без работающей экономики и логистики, это просто хорошо вооружённая толпа, обречённая на поражение.

— Ты права, — тихо сказал я, поворачиваясь к Брунгильде. Она удивлённо подняла на меня глаза, оторвавшись от своего механизма. — Ты абсолютно права. И латать его бесполезно. Нужно строить всё заново с нуля по новым чертежам.

Она смотрела на меня несколько секунд, а затем на её губах появилась редкая, понимающая ухмылка.

— Наконец-то ты начал говорить, как инженер, а не как герой из баллады, жених мой. Добро пожаловать в реальный мир. Он весь состоит из дерьма и плохих конструкций. И наша работа делать их чуточку лучше.

Она скрылась в своей повозке, и я снова остался один. Но теперь я смотрел на эти руины другими глазами. Я видел не только трагедию. Я видел задачу. Грандиозную, почти невыполнимую инженерную задачу. И где-то в глубине сознания, под тяжестью скорби и ответственности, начал зарождаться новый, безумный, но абсолютно логичный план.