Пир закончился так же внезапно, как и начался. Когда последняя песня была спета, а последняя бочка с элем опустела, гномы просто встали и, без лишних прощаний, разошлись по своим делам. Гулкий зал опустел за считанные минуты, оставив после себя лишь горы костей и запах хмеля. Я сидел, откинувшись на скамью, и чувствовал, как гудит голова, а в руке всё ещё фантомно ощущалась стальная хватка Громли.

Брунгильда подошла ко мне. Она уже успела снять свой парадный доспех, сменив его на простой кожаный фартук, надетый поверх туники, и рабочие штаны. Без сияющей брони она казалась меньше, но не менее внушительной. В её движениях была сосредоточенная энергия мастера, возвращающегося к своему верстаку.

— Хватит пировать, — её голос был трезвым и ясным, в отличие от моего состояния. — Есть работа.

Я удивлённо моргнул.

— Работа? Сейчас? Я думал, у нас… первая брачная ночь?

Она фыркнула, и в этом звуке было больше презрения к человеческим традициям, чем насмешки надо мной.

— Шёлковые простыни? Оставь это своей принцессе, инженер. У нас есть дела поважнее. Пойдём.

Она повела меня прочь от пиршественного зала, но не к жилым помещениям, а вглубь производственного комплекса. Мы вошли в отдельную, изолированную от общего шума кузню. Это была её личная мастерская.

И это был её мир.

В отличие от моих цехов, где царил относительный порядок, здесь был творческий, гениальный хаос. Вдоль стен громоздились стеллажи с образцами руды, слитками металлов всех мыслимых оттенков и инструментами, которые я видел впервые в жизни. На верстаках лежали вперемешку разобранные механизмы, шестерни, пружины и детали каких-то непонятных мне устройств. Воздух пах металлической стружкой, закалочным маслом и озоном от небольшого, но яростно пышущего жаром горна. И повсюду были чертежи. Они были приколоты к стенам, разложены на столах, некоторые были просто набросаны углём прямо на каменном полу. Это было не просто рабочее место. Это был мозг инженера, вывернутый наружу.

Брунгильда подошла к центральному, самому большому верстаку и смахнула с него какие-то детали, освобождая место. Затем она развернула огромный, в мой рост, свиток пергамента.

— Я думала над твоим паровым котлом, — заявила она без предисловий, закрепляя чертёж по углам тяжёлыми слитками. — Коэффициент полезного действия низок. Неприемлемо низок. Ты теряешь до тридцати процентов энергии на сбросе давления. Проблема вот здесь.

Она ткнула мозолистым пальцем в узел, который был моим проклятием последние несколько месяцев. Клапан сброса избыточного давления.

— Твой клапан слишком примитивен. Он травит пар ещё до достижения пикового давления и слишком медленно реагирует на скачки. Это как дырявое ведро. Вот моё решение.

На пергаменте был детальный, выполненный с невероятной точностью чертёж нового клапана. Конструкция была изящной и сложной. Двойная система поршней, рычагов и противовесов, которая должна была реагировать на малейшие изменения давления с почти мгновенной скоростью.

Я склонился над чертежом, и хмель из головы выветрился мгновенно, сменившись холодным анализом. Это было гениально. Просто, чёрт возьми, гениально в своей механической сложности.

— Хорошо, — выдохнул я. — Очень хорошо. Но…

Я взял угольный карандаш и обвёл одно место на схеме.

— Вот здесь, в камере сброса. Ты создаёшь зону турбулентности. Резкое сужение канала приведёт к завихрениям пара. Это не только снизит скорость потока, но и со временем вызовет кавитационную эрозию металла. Через полгода твой идеальный клапан просто разъест изнутри.

Брунгильда нахмурилась, её брови сошлись на переносице. Она выхватила у меня карандаш и начала быстро набрасывать рядом какие-то формулы.

— Человек, ты хоть понимаешь, что говоришь? Мой расчёт давления и прочности безупречен!

— Расчёт да, но не гидродинамика, — возразил я, чувствуя, как внутри разгорается огонь спора. — Ты мыслишь сейчас только как механик, смотри!

Я взял другой кусок угля и прямо на свободной поверхности верстака начал рисовать схему потоков пара, показывая, где именно возникнут завихрения. Она смотрела на мой чертёж, закусив губу, её глаза яростно блестели.

— Это можно компенсировать, укрепив стенки рунами, — возразила она.

— Можно. А можно просто изменить геометрию камеры, сделав её спиралевидной! — парировал я, нанося новые линии. — Это не только уберёт турбулентность, но и создаст дополнительный реактивный момент, ускоряя сброс!

Мы забыли, кто мы. Мы забыли, что это наша брачная ночь. Не было ни мужа, ни жены. Были два инженера, одержимые одной идеей. Мы спорили, кричали, выхватывали друг у друга уголь, чертили прямо на столе, на стенах, на полу. Мы говорили на единственном языке, который оба понимали в совершенстве, на языке чертежей, формул и механизмов. Это была самая странная и самая настоящая форма близости, которую я когда-либо испытывал.

Наконец, спустя час или два, мы замолчали, тяжело дыша и глядя на то, что у нас получилось. На верстаке, среди угольной пыли и стёртых линий, красовался чертёж нового, совершенного клапана. Он сочетал в себе её гениальную механику и мои знания гидродинамики. Это было нечто, что ни один из нас не смог бы создать в одиночку.

Свадьба была неделю назад, но я отходил от неё ещё несколько дней. И лишь в спокойном ритме работы, я, наконец, пришёл в себя.

Тяжёлая железная дверь мастерской распахнулась с таким грохотом, будто в неё ударил таран. Она сорвалась с одной из петель и с оглушительным скрежетом врезалась в каменную стену. В проёме возникли две массивные фигуры гномов-охранников, которые пытались кого-то удержать, послышался сдавленный хрип и звук шлепка об стену.

— Какого демона⁈ — взревела Брунгильда, инстинктивно хватая со стола тяжёлый гаечный ключ, её лицо исказилось от ярости. — Убрать эту грязь из моей мастерской!

Но это была не грязь. Это был ужас.

В мастерскую, спотыкаясь и падая на колени, ввалилась делегация из ада. Впереди, рухнув на колени прямо на каменные плиты, был Скритч. Он дрожал так сильно, что его зубы выбивали барабанную дробь. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырывалось лишь хриплое, сдавленное сипение.

Я шагнул к нему, отстраняя Брунгильду, которая уже замахнулась ключом.

— Стоять! — мой голос прозвучал резко и властно. — Скритч, что случилось?

Он поднял на меня взгляд, и я увидел в его глазах отражение бездны.

— Она… — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Она… проснулась… Окончательно!

Моё сердце пропустило удар. Холод, который я почувствовал в тот день, когда он впервые рассказал мне о гуле, вернулся, но теперь это была не просто дрожь. Это был ледяной кол, вонзившийся в самый позвоночник.

— Её орды… они идут, барон, — всхлипнул другой ратлинг, которого поддерживал товарищ. — Но это не просто Пожиратели Камня… Там новые твари…

— Охотники! — выкрикнул Скритч, и в его голосе прорезалась истерика. — Они другие! Быстрые, как тени, умные, как демоны! Они не просто прут вперёд, они командуют! Они охотятся стаями, отрезают пути, устраивают засады! Мы… мы не смогли их остановить, заваливали проходы, крепили светящиеся камни, даже пытались драться, но всё бес толку! Они смели всё!

Он вцепился в край моего сапога, его когти царапали кожу.

— Кхарн-Дум… — прошептал он, и этот шёпот прозвучал громче любого крика. — Наша столица, последний оплот. Он в осаде, твари бьются о нижние ярусы, как прилив. Мы не продержимся. Дни, Железный Барон… У нас остались считанные дни!

В мастерской повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами ратлингов и потрескиванием остывающего горна. Брунгильда опустила ключ. Её лицо превратилось в суровую каменную маску, но я видел, как побелели её костяшки, сжимающие рукоять.

Я медленно перевёл взгляд с трясущегося у моих ног Скритча на верстак. На наш чертёж, идеальный, гениальный в своей логике и красоте. Наше маленькое механическое чудо, решение сложной, но понятной проблемы.