И это означало, что мои настоящие враги, те, что сидят не в тёмных лесах, а в мягких кожаных креслах, теперь будут ненавидеть меня ещё сильнее. И их удары будут куда более изощрёнными, чем атака эльфийского каравана. Затишье кончилось.

Эффект от победы у Чёрного Ручья оказался куда более токсичным, чем я предполагал. Триумф, как дешёвое вино, ударил в голову не тем, кому следовало. Пока мои «Ястребы» и орки Урсулы зализывали немногочисленные раны и с гордостью чистили новое оружие, в мраморных залах герцогского дворца брожение достигло критической точки. Мой успех не стал поводом для всеобщего единения. Он стал катализатором для ненависти. Я не просто выиграл бой, я показал, насколько устарели, насколько неэффективны и смешны их благородные методы ведения войны. Я, безродный инженер, одним точным ударом обесценил вековые традиции их воинской славы. И они не собирались мне этого прощать.

Вызов на очередной военный совет пришёл на следующее же утро. И когда я вошёл в уже знакомую мне «Волчью Пасть», я понял, что это не простое совещание.

Воздух в комнате можно было резать ножом. Он загустел до состояния киселя из концентрированной, едва сдерживаемой ненависти, направленной в мою сторону. Все те же лица, что бледнели на казни Рихтера, теперь налились багровой краской праведного гнева. Они больше не боялись, они жаждали крови. Герцог Ульрих сидел во главе стола, бесстрастный, как гранитная скала, но я видел, как напряжённо он постукивает пальцами по подлокотнику. Старый волк чувствовал, что знать готова взбунтоваться.

Центром этого сгустка ярости был он. Граф Леопольд фон Райхенбах. Старик лет шестидесяти, прямой, как арбалетный болт, с пергаментной кожей, обтягивающей череп, и хищным профилем старого ястреба. Его семья веками поставляла герцогству генералов, его предки умирали на этих землях ещё до того, как был заложен первый камень Вольфенбурга. Он был живым воплощением их воинской чести, их гордыни и их косности. И он ненавидел меня каждой фиброй своей аристократической души.

Он поднялся, как только я занял своё место. Неспешно, с достоинством, опираясь костяшками пальцев на полированную столешницу.

— Ваша светлость, господа, — его голос был сухим и скрипучим, как старый пергамент, но звенел сталью. — Мы все слышали о «великой победе» барона фон Штольценбурга. Победе, добытой из-за кустов. Победе, где врага расстреливали в спину, как дичь на охоте.

Он сделал паузу, обводя всех тяжёлым взглядом.

— Я не умаляю эффективности. Да, потери врага велики, а наши ничтожны. Но какой ценой? Мы превращаем войну в бойню! Где доблесть? Где честь? Где благородство рыцарского удара, когда ты смотришь врагу в глаза⁈

По столу прошёл одобрительный гул. Они нашли своего глашатая. Нашли того, кто облёк их страх и зависть в красивые, высокопарные слова.

— Этот… инженер, — Райхенбах выплюнул слово, как оскорбление, — учит наших солдат прятаться в грязи, словно они ратлинги! Он даёт в руки оркам, дикарям и варварам, оружие, требующее не отваги, а лишь умения нажимать на крючок! Это не путь воинов! Это путь трусов и мясников!

Я молчал, глядя на него без всякого выражения. Моё спокойствие бесило его ещё больше. Он ожидал, что я вскочу, начну спорить, оправдываться. Но я лишь слушал, анализируя каждое слово, как технический отчёт о неисправности. Проблема: гордыня. Причина: страх потери статуса. Предлагаемое решение: самоубийство.

— Я требую, ваша светлость! — граф ударил ладонью по столу. — Требую дать мне шанс показать, как сражаются настоящие воины Вальдемара! Дайте мне мой полк, цвет нашей аристократии, и я совершу рейд в тыл врага! Мы сожжём их лагеря, перебьём их патрули и вернёмся с победой, добытой не хитростью, а чистой сталью! Мы покажем этому выскочке, что такое настоящая война!

Он закончил, тяжело дыша. В комнате повисла напряжённая тишина. Все взгляды обратились к герцогу. Ульрих долго молчал, его глаза были закрыты. Он взвешивал. На одной чаше весов я, эффективный, но чужой и опасный. На другой они, его опора, его знать, чья лояльность держалась на этих самых традициях, которые я топтал своими окованными сапогами.

Наконец, он открыл глаза.

— Хорошо, Леопольд, — тихо сказал он. — Я даю тебе разрешение. Покажи нам, на что способна благородная сталь.

Лицо Райхенбаха расплылось в триумфальной улыбке. Он победил. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не радость будущего триумфатора, а злобное удовлетворение. Он шёл не за победой в войне. Он шёл за тем, чтобы унизить меня. Чтобы доказать, что его мир, мир чести и стали, всё ещё жив.

И глядя в его горящие фанатизмом глаза, я понял, что он уже мёртв. Он просто ещё не знает об этом. Он и его сияющие рыцари уже были приговорены. Не мной, а своей собственной гордыней, которая вела их прямиком на бойню.

Два дня спустя главный двор Вольфенбурга превратился в сцену для самого пышного и самого трагичного спектакля, который я когда-либо видел. Граф фон Райхенбах сдержал своё слово, он собрал цвет аристократии.

Я наблюдал за этим из окна своей конторки в «Кузнице», и контраст был почти физически болезненным. Внизу, в моих цехах, царил мир грязи, пота и функциональности. Орки в простых кожаных фартуках таскали уголь, гномы в промасленных робах калибровали паровые клапаны. А там, во дворе, сиял другой мир. Мир, который отказывался умирать.

Полк «Серебряных Грифонов». Пять сотен рыцарей, закованных в сияющие, отполированные до зеркального блеска латы, инкрустированные золотом и фамильными гербами. Их шлемы были увенчаны плюмажами всех цветов радуги, а за спинами трепетали на ветру шёлковые знамёна их родов. Они сидели на могучих боевых конях, дестриэ, выведенных не для скорости, а для того, чтобы одним своим видом внушать трепет. Кони были под стать всадникам, в сверкающих наглавниках и стальных нагрудниках, покрытые яркими попонами. Это была не армия, ожившая страница из героического эпоса. Прекрасная, величественная и абсолютно бесполезная в той войне, которую мы вели.

Они пели. Громко, слаженно, их молодые, полные гордыни голоса взмывали к небу, отражаясь от стен замка. Пели о славе предков, о доблести и чести, о прекрасных дамах, ждущих их возвращения с победой. Это было похоже на парад, на праздник, но я, прошедший войну, слышал в их пении похоронный марш. Они были обречены.

— Красиво, не правда ли? — тихий шёпот за моей спиной заставил меня вздрогнуть.

Лира. Она появилась, как всегда, из ниоткуда, и теперь стояла рядом, глядя в окно на то же самое представление. Её лицо было непроницаемо, но в лисьих глазах плескалась холодная насмешка.

— Как похоронная процессия, — так же тихо ответил я. — Только покойники ещё не знают, что они мертвы.

— Они узнают. Очень скоро, — она протянула мне сложенный вдвое лист пергамента. — Мои лисы вернулись час назад. Информация подтвердилась и дополнилась.

Я развернул лист. Это была подробная карта Пепельного брода и прилегающей местности. На ней были аккуратно нанесены условные обозначения. Три отряда арбалетчиков на склонах холмов, образующих идеальный огневой мешок. Два боевых мага в замаскированных укрытиях у самой воды, готовые бить по переправе. И отряд тяжёлой пехоты, спрятанный в лесу на том берегу, чтобы отрезать путь к отступлению.

— Они ждут их, — констатировал я очевидное, складывая карту. — Они знают, что Райхенбах поведёт рыцарей в лобовую атаку. Они даже приманку оставили, небольшой, плохо охраняемый обоз.

— Граф проглотит наживку вместе с крючком и леской, — безразлично пожала плечами Лира. — Гордыня всегда был самым эффективным ядом. Что вы собираетесь делать, барон?

— То, что должен, — ответил я, направляясь к выходу. — Попытаюсь предотвратить бессмысленную трату ресурсов.

Я нашёл графа Райхенбаха в центре двора. Он сидел на своём вороном жеребце, принимая последние напутствия от герцога. Его лицо сияло триумфом. Он был в своей стихии, в центре внимания, герой, готовый к подвигу.