Он сделал паузу, обводя нас обоих суровым взглядом.

— Ваш союз, это не шёпот на шёлковых простынях. Это рёв горна. Ваша верность не клятвы под луной. Это договор, скреплённый сталью. Вы будете делить не ложе, а чертёжный стол. Не тайны, а производственные секреты. Вы будете прикрывать друг другу спины не в дворцовых интригах, а в грохоте цехов и на поле боя. Если один из вас даст слабину, треснет весь механизм. Если один предаст, сплав покроется ржавчиной и рассыплется в прах. Таков наш закон. Закон наковальни.

Два гнома-кузнеца, чьи мускулы, казалось, были выкованы из того же металла, что и их инструменты, поднесли к наковальне клещами раскалённый добела слиток стали. Жар от него ударил в лицо. Это был их союз, их брак. Бесформенный, полный необузданной энергии, ждущий удара, который придаст ему форму.

Торгар протянул мне второй молот, точную копию того, что был у Брунгильды. Его рукоять холодила ладонь.

— Скрепите договор, — приказал он.

Брунгильда посмотрела на меня. В её глазах не было ни любви, ни нежности. Там был вызов, азарт и вопрос. «Готов, инженер?» Я кивнул, крепче сжимая рукоять.

Мы подошли к наковальне одновременно, как две шестерни, входящие в зацепление. Подняли молоты. На мгновение я поймал её взгляд над раскалённым металлом. Мышцы напряглись. Вдох. И одновременный, выверенный удар.

Мир взорвался звуком и светом. Оглушительный, чистый звон, от которого заложило уши, и сноп ослепительных золотых искр, взметнувшийся к тёмному своду пещеры, как салют в честь рождения новой эпохи. В этот короткий, слепящий миг не было ничего, кроме этого огня, рождённого нашим общим усилием.

Когда искры погасли, по площади пронёсся оглушительный рёв. Сотни гномьих глоток издали единый, утробный крик одобрения. Они не аплодировали. Они приветствовали свершившийся факт так, как приветствуют удачную плавку или закалку идеального клинка.

Я опустил молот. На слитке осталась глубокая, ровная вмятина, наш общий след. Наш брак был заключён, не поцелуем, а ударом. Не клятвой в любви, а общим делом. И я понял, что этот союз, выкованный в огне и скреплённый звоном стали, может оказаться прочнее любого другого.

Меня и Брунгильду подхватили десятки мозолистых рук и, не давая опомниться, повлекли в соседний, ещё более огромный зал. Если кузня была сердцем этого мира, то пиршественный зал был его желудком. Длинные, грубо отёсанные каменные столы, казалось, тянулись на целую милю. На них, в свете тысяч факелов, громоздились целые горы еды: зажаренные целиком кабаны с хрустящей корочкой, гигантские окорока, пирамиды из копчёных колбас, бочки с квашеной капустой и солёными грибами. А между всем этим великолепием, словно реки, текли ручьи эля, который гномы черпали прямо из огромных чанов литровыми каменными кружками.

Меня усадили во главе стола, между Торгаром и Брунгильдой, и тут же всучили в руки кружку, весившую, казалось, не меньше кузнечного молота.

— Пей, зять! — пророкотал Торгар, хлопнув меня по спине с такой силой, что я едва не выплюнул лёгкие. — Сегодня ты стал частью клана! Твоя печень теперь тоже наша!

И началось. Это был не пир в человеческом понимании. Это было испытание на прочность, замаскированное под праздник. Гномы не говорили тостов, они пели. Пели оглушительные, бравурные песни о битвах с драконами, о походах в глубины земли, о славе предков, выковавших горы. И после каждого куплета они осушали свои кружки одним махом, тут же наполняя их снова.

Я пытался держаться. Я прошёл армию, я пил спирт на спор, но гномий эль был чем-то иным. Он был густым, как жидкий хлеб, и крепким, как расплавленный металл. После третьей кружки мир начал приятно покачиваться. После пятой я перестал различать лица и видел лишь море бород. После седьмой я понял, что проигрываю. Проигрываю с разгромным счётом. Мой организм, привыкший к очищенным дистиллятам, просто не был рассчитан на переработку такого количества калорийной, хмельной браги.

Мою капитуляцию встретили не презрением, а дружным, добродушным хохотом. Они не считали это слабостью. Скорее, забавной особенностью моей человеческой физиологии. Я провалил первый тест, но, кажется, это было обязательной частью программы.

Но настоящее испытание было впереди.

Когда я, немного придя в себя, уплетал сочный кусок кабанины, передо мной выросла тень. Тень принадлежала гному по имени Громли. Он был чемпионом клана по всем силовым дисциплинам, и глядя на него, я понимал почему. Он был почти квадратным, состоящим из узловатых, перекачанных мышц, а его руки были толщиной с моё бедро.

— Ну что, зятёк, — прогремел он, ухмыляясь в свою чёрную, как смоль, бороду. — Пить ты не умеешь, это мы поняли. А руки у тебя для чего? Только чертежи малевать?

Он с грохотом поставил локоть на стол. Это был вызов. Все разговоры и песни вокруг мгновенно стихли. Сотни глаз уставились на меня. Я перевёл взгляд на Брунгильду. Она молча кивнула, в её глазах плясал азартный огонёк. «Не опозорься, инженер».

Делать нечего. Я сел напротив, поставил локоть на холодный камень стола и сцепил свою ладонь с его. Его рука была похожа на тиски. Широкая, твёрдая, покрытая шрамами и мозолями. Я почувствовал, как его пальцы сжимают мои с нечеловеческой силой.

— Дави! — рявкнул он, и тут же вложил в удар всю свою массу.

Я не пытался сопротивляться. Я знал, что в лобовом столкновении у меня нет шансов. Вместо этого я напряг все мышцы, от плеча до кисти, превратив свою руку в амортизатор. Я позволил ему давить, гася его первоначальный, самый мощный импульс. Моя рука медленно поползла к столу, мышцы предплечья горели огнём, кости, казалось, вот-вот треснут. Гномы одобрительно загудели, предвкушая быструю победу.

Но я терпел. Я смотрел в его наливающиеся кровью глаза и анализировал. Угол его плеча. Напряжение бицепса. Положение корпуса. Он давил чистой, животной силой, не думая о технике. Это была моя единственная возможность.

Когда моя кисть была в паре дюймов от стола, я почувствовал, что его напор слегка ослаб. Он выдохся, это был мой шанс.

Резкий выдох. Я не стал давить в ответ. Вместо этого я провернул кисть, используя большой палец как рычаг, и одновременно резко подал корпус вперёд, вкладывая в движение вес всего тела. Это был не силовой приём, а чистая биомеханика. Вектор силы сместился, его рука, привыкшая к прямому сопротивлению, на мгновение потеряла точку опоры.

И в это мгновение я ударил. Всем телом, всем весом, всей своей армейской злостью.

Раздался глухой удар. Его рука, огромная, как медвежья лапа, с грохотом врезалась в каменную столешницу.

На секунду в зале воцарилась мёртвая тишина. Такая плотная, что я слышал, как гудит кровь в моих ушах. Громли смотрел на свою прижатую к столу руку с выражением абсолютного, детского недоумения.

А потом зал взорвался. Это был не просто рёв. Это был рёв восторга, уважения и шока. Десятки гномов повскакивали со своих мест, стуча кружками по столам так, что, казалось, своды пещеры сейчас обрушатся.

Громли поднял на меня ошарашенный взгляд. Затем его лицо расплылось в широченной, беззубой улыбке. Он отдёрнул руку и с силой хлопнул меня по плечу.

— Ай да инженер! — взревел он, хохоча. — Хитёр! Не силой взял, так умом! Ну, за зятя!

Он поднял свою кружку, и сотни кружек взметнулись вверх в едином порыве.

Я откинулся на спинку скамьи, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в руке. Я посмотрел на Брунгильду. Она смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства в её глазах было нечто большее, чем деловой интерес. Это было настоящее, неподдельное уважение.

И в этот момент я окончательно понял. Гномы не ценят титулы, не верят словам и презирают политику. Они ценят только то, что можно потрогать, измерить и проверить на прочность. Силу. Мастерство. И смекалку, которая помогает одолеть силу. Я проиграл в пиве, но выиграл в армрестлинге. И этой победой, добытой не титулом, а собственной рукой и головой, я завоевал больше, чем мог бы дать любой брачный контракт. Я перестал быть для них просто «человеком». Я стал «инженером, который завалил Громли». И в этом мире это был куда более весомый титул.