Я слушал вполуха, продолжая вносить правки в чертёж. Политика. Грязная, вонючая мышиная возня.

— И что они могут? Поворчать в тронном зале? Написать на меня пасквиль? Пусть развлекаются.

— Они не ворчат, они действуют, — отрезала Лира. — Они каждый день капают герцогу на мозги. «Родионов создаёт собственную армию!», «Он снюхался с грязными крысами и дикарями-орками!», «Он захватил стратегические ресурсы и теперь будет шантажировать корону!». И самое главное, самое ядовитое, что они шепчут: «Он предатель, сговорился с тёмными эльфами, чтобы ослабить герцогство изнутри, а потом ударить в спину».

Я замер, уголь в моих пальцах хрустнул и сломался. Предатель. Это уже было не смешно.

— Бред, — выдавил я. — У герцога есть мои отчёты, есть трофеи. Есть, в конце концов, Элизабет.

— Элизабет? — Лира горько усмехнулась. — А что Элизабет? Она твоя жена. По их логике, она либо твоя сообщница, либо ослеплённая чувствами дура. Она отчаянно бьётся за тебя при дворе, но с каждым днём её положение всё хуже. «Партия войны» уже протащила через совет указ о «проверке лояльности» всех, кто с тобой связан. Моих людей из столицы выжимают, твоих рабочих из «Кузницы» третируют. Тех, кто пришёл к тебе сюда, уже заочно объявили дезертирами. Они создают вокруг тебя информационный вакуум, выстраивают стену. Чтобы, когда они нанесут удар, никто не пикнул в твою защиту.

Я отбросил обломок угля и поднялся, прошёлся по пещере. Каменные стены давили. Тишина, которая ещё минуту назад казалась спасительной, теперь звенела угрозой.

— Они идиоты, — прорычал я. — Конченые, напудренные идиоты. У нас война на носу, а они делят шкуру неубитого медведя.

— Они не идиоты, Михаил. Они аристократы. Для них потеря власти страшнее, чем поражение в войне. Ты угроза их миру, их привычному укладу, где всё решали кровь и титул, а не калибр и давление в котле. Ты показал, что их рыцарская доблесть ничто против винтовки. И они этого не простят. Никогда.

Я остановился, уперев руки в бока.

— И что дальше? Герцог объявит меня вне закона? Пришлёт сюда карательный отряд? Удачи ему пробиться через полчища тварей и моих орков.

— Он не пришлёт отряд, — покачала головой Лира, и её взгляд стал холодным, как лёд. — Они умнее. Они уже начали душить тебя.

— Душить? — я медленно выпрямился, хрустнув затёкшей спиной. Холодный, неприятный комок начал формироваться где-то в желудке. — Конкретнее, Лира. Я инженер, а не придворный поэт. Я не понимаю метафор. Что значит «начали душить»?

Лира спрыгнула со стола, её движения были хищно-плавными. Она сделала пару шагов по моей импровизированной лаборатории, её взгляд скользил по стеллажам с образцами руды, по моим чертежам, по мешкам с селитрой.

— Всё очень просто, Михаил. Они бьют туда, где ты сейчас уязвимее всего. В брюхо. — Она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. — Три дня назад должен был прибыть первый продовольственный караван от купца Йорика. Тридцать возов с мукой и вяленым мясом, оплаченные ещё до нашего ухода. Он не пришёл.

— Заблудился в трёх соснах? Или просто решил кинуть нас на деньги? — предположил я, хотя уже понимал, что всё гораздо хуже.

— На него напали «разбойники», — Лира сделала в воздухе кавычки пальцами. — В двух днях пути отсюда, у Чёртова Перевала. Только вот «разбойники» эти были слишком хорошо вооружены и организованы. И забрали они, что характерно, не золото и не самоцветы. Они перебили охрану, сожгли повозки и забрали всю еду до последнего мешка. Мои люди нашли там только пепел и трупы.

Кровь отхлынула от лица. Тридцать возов, это был наш стратегический запас на месяц.

— А что с партией инструментальной стали из Синих Гор? — раздался за спиной голос. Я и не заметил, как в штрек вошла Брунгильда, привлечённая нашим разговором. Её лицо было мрачнее тучи. — А присадки? Мой отец отправил их неделю назад! Они должны были быть уже здесь!

Лира повернула голову к ней, и в её взгляде не было ни капли сочувствия, только холодная констатация факта.

— Торговый дом «Железный Кулак», который вёз твой заказ, развернулся на полпути. Официальная причина — «возросшие риски нападения разбойников». Неофициально, — она сделала паузу, давая словам набрать вес, — им сделали предложение, от которого не отказываются. Барон фон Штраусс, правая рука Райхенбаха, лично встретился с главой их гильдии. Либо они перестают с тобой торговать, либо их шахты в предгорьях внезапно «обвалятся», а на торговых путях начнут пропадать их караваны. Они выбрали свой кошелёк, а не твою дружбу.

Брунгильда побагровела. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели.

— Твари… — прошипела она, и это слово прозвучало как скрежет металла по камню. — Они могут морить голодом людей, мне плевать! Но остановить производство⁈ Это объявление войны!

— Это и есть война, моя дорогая, — тихо сказала Лира. — Только в ней сражаются не мечами, а кошельками и подкупом. И это ещё не всё. Третий караван, с зерном и солью, который шёл от мелкого барона из Хольштейна, просто не выпустили из его же земель. Граф Райхенбах протолкнул через совет указ о введении «карантинной зоны» вокруг предгорий. Якобы из-за угрозы «подземной чумы», которую могли принести твои ратлинги. Полный бред, но бумага с печатью есть. Теперь ни один воз, ни один человек не может пройти в нашу сторону без специального разрешения, которое, разумеется, никто не выдаёт.

Я молчал, складывая в голове куски этой мозаики. Картина вырисовывалась уродливая и до тошноты логичная. Нападение, угрозы, бюрократия. Три разных метода, одна цель. Они не просто блокировали дороги. Они создавали вокруг нас мёртвую зону. Делали нас токсичными. Любой, кто попытается нам помочь, будет либо разорён, либо убит, либо утонет в бумагах.

Они пытались задушить наш проект в колыбели. Заморить нас голодом, лишить ресурсов, изолировать и дождаться, пока мы сами не перегрызём друг другу глотки из-за последней крысы.

— Сколько у нас народу? — мой голос прозвучал глухо.

Лира, не раздумывая, начала загибать пальцы.

— Если округлить, то примерно пять тысяч ртов.

Пять тысяч. Пять тысяч жизней, которые теперь зависели от меня. Которым я пообещал будущее. А теперь, похоже, не мог гарантировать даже завтрашний ужин.

— Запасы, — выдавил я. — Что у нас осталось из еды?

— То, что мы притащили на себе. То, что смогли собрать ратлинги в своих кладовых. Грибы, вяленое мясо каких-то пещерных ящеров, немного зерна, — ответила Лира. — Я провела инвентаризацию. Если прямо с завтрашнего дня вводить строжайший паёк, похлёбка раз в день и кусок хлеба, нам хватит на три недели, максимум на месяц. А потом начнётся голод. Настоящий, с опухшими животами и драками за плесневелую корку.

Месяц.

Все мои грандиозные планы, все чертежи, вся эта кипящая стройка, всё это оказалось построено на песке. На тонком, тридцатидневном слое продовольствия. Я смотрел на схему своей прекрасной, уродливой мортиры, и она казалась мне злой насмешкой. Что толку в оружии, способном рушить стены, если у солдата, который должен из него стрелять, не будет сил нажать на спуск?

— Они думают, что загнали крысу в угол, — прорычал я, сжимая кулаки. Ярость, холодная и острая, как осколок льда, вонзилась под рёбра. — Они решили, что если перекрыть нам тропу, мы сдохнем здесь от голода.

— А разве не так? — тихо спросила Лира.

Я поднял на неё взгляд. В её глазах не было насмешки. Только вопрос.

— Они забыли одну простую вещь, лиса, — медленно сказал я, и в моей голове уже начал формироваться новый, безумный, отчаянный план. — Загнанная в угол крыса не дохнет. Она начинает грызть. Грызть стены, грызть камень, грызть глотки тем, кто её туда загнал.

Я подошёл к стене, где висела большая, наспех начерченная карта подземных туннелей.

— Они перекрыли нам дороги на поверхности. Отлично. Значит, нам придётся проложить свои собственные. Под землёй.

Слова повисли в затхлом воздухе моей лаборатории. Звучало красиво, как лозунг на плакате. Дерзко. Вот только реальность имела привычку плевать на красивые лозунги с высокой колокольни.