Я нашёл Брунгильду у литейной ямы. Она стояла, уперев руки в бока, и орала на бригаду гномов, которые пытались установить новую, наспех сделанную литейную форму для ствола мортиры. Её лицо, перепачканное сажей, было багровым от ярости и жара печи.

— Да не так, вы, бородатые недоумки! — ревела она, перекрывая грохот цеха. — Угол! Угол наклона, мать вашу! Ещё один градус, и у нас будет не ствол, а кривая чугунная сосиска! А если она рванёт при первом же выстреле, я лично запихаю вам эти осколки в ваши…

— Брунгильда! — рявкнул я, подходя ближе. — Статус?

Она обернулась, её единственный глаз сверкнул.

— Статус? Статус — полный бардак, вот какой статус! — она ткнула мозолистым пальцем в сторону формы. — Это третья форма за два дня! Они трескаются после второй заливки! Сталь, которую мы используем, полное дерьмо! Мы переплавляем всё подряд: трофейные эльфийские щиты, старые плуги, решётки из окон аристократов, которые твои орки выломали прошлой ночью! В ней куча примесей, она остывает неравномерно, её ведёт! Чтобы сделать один нормальный ствол, мне приходится отбраковывать три!

— Сколько у нас готовых? — спросил я, игнорируя её тираду.

— Два! — выплюнула она. — Два уродливых, кособоких выродка, которых я бы в мирное время не позволила использовать даже в качестве столба для забора! А нам ты заказал десять! Десять, Михаил! За двенадцать дней! И сотни снарядов к ним! Ты хоть представляешь, что ты просишь⁈ Это невозможно!

— Мне плевать, — мой голос был спокоен, и от этого спокойствия она, кажется, разозлилась ещё больше. — Мне плевать, что это невозможно. Мне плевать, что сталь дерьмо, а формы трескаются. Найди решение, используй другие присадки. Меняй технологию охлаждения. Отливай стволы с более толстыми стенками, пусть они будут тяжелее, мы найдём способ их таскать. Но через десять дней у меня на полигоне должны стоять десять рабочих мортир. Иначе можешь начинать плавить из этого дерьма надгробные плиты для нас всех.

Я не стал ждать её ответа. Я знал, она справится. Потому что у неё, как и у меня, не было другого выбора.

Я пошёл дальше, в цех, где делали снаряды. Здесь было ещё громче и грязнее. Орки, под командованием одного из моих сержантов, работали на тяжёлых паровых прессах, штампуя чугунные «стаканы» для будущих ядер. Работа была тупой, монотонной и опасной. Раскалённый металл, шипящий пар, грохот, от которого закладывало уши.

Внезапно один из прессов издал страшный, скрежещущий звук, и из-под него с шипением вырвалась струя перегретого пара. Орк, работавший на нём, молодой, ещё почти без шрамов, с воплем отскочил, прижимая к себе обожжённую руку. Его товарищи замерли, с опаской глядя на шипящий механизм. Простой, задержка на пять минут, но в нашей гонке эти пять минут могли стоить сотен жизней.

Я подскочил к прессу.

— Назад! — рявкнул я на столпившихся орков. — Урсула!

Она возникла рядом, как из-под земли, с огромным гаечным ключом в руке.

— Прокладку сорвало, — коротко бросил я, указывая на место утечки. — Перекрывай пар, живо!

Пока она с натугой крутила заклинивший вентиль, я схватил со стеллажа кусок асбестовой ткани и, обмотав руки, полез в самое пекло. Паром обожгло лицо, но я, матерясь сквозь зубы, нащупал повреждённый фланец.

— Давай!

Урсула с натужным усилием провернула вентиль, шипение стихло. Я выскочил из-под пресса, тяжело дыша.

— Десять минут на замену! — бросил я подбежавшим гномам-ремонтникам. — Остальные работать, это не представление!

Орки, впечатлённые не столько моей смелостью, сколько моей наглостью, молча вернулись к своим станкам. Ритм работы восстановился.

Так проходили дни и ночи. Они слились в один бесконечный, гудящий, воняющий металлом и потом кошмар. Я спал по три, иногда четыре часа в сутки, прямо в своём крошечном кабинете, заваленном чертежами, на куче каких-то старых мешков. Меня будил не будильник, а шипение очередной плавки или грохот испытательного выстрела на полигоне, который мы наспех оборудовали в соседнем овраге. Я разрывался между цехами, где решал сотни мелких производственных проблем, чертёжной, где дорабатывал конструкцию лафетов и прицельных приспособлений, и полигоном, где мы отстреливали каждую новую партию снарядов, молясь, чтобы они не взорвались прямо в стволе.

На пятый день у нас было четыре мортиры и гора бракованных снарядов, которые трескались при ударе. На восьмой день семь. И мы научились делать снаряды, которые не трескались, но летели куда-то в сторону от цели. На десятый день я стоял на полигоне и смотрел на них. Десять уродливых, чугунных чудовищ, выстроенных в ряд. Они были далеки от совершенства. На их стволах виднелись раковины от литья, лафеты были сколочены из грубых, просмолённых брёвен. Но они были настоящими и они работали.

Рядом стояла Брунгильда. Она похудела, под глазами залегли тёмные круги, но в её взгляде было мрачное удовлетворение создателя.

— Они выдержат, — сказала она, похлопав по тёплому стволу ближайшей мортиры. — Может, недолго. Может, после пятидесяти выстрелов их придётся списывать в утиль, но свою работу они сделают.

Я кивнул, чувствуя, как с плеч спадает чудовищный груз. Мы выиграли первый этап этой безумной гонки.

— Готовь их к отправке, — сказал я. — И собери лучших из своих мастеров, им придётся обслуживать этих монстров прямо в бою.

Я уходил с полигона, и за моей спиной не было радостных криков. Только тихий, деловитый стук молотков, мои люди уже готовили богов войны к их первому и, возможно, последнему походу.

Местом для «учебного класса» я выбрал самый большой пакгауз на территории «Кузницы», который мы наспех расчистили от металлолома. Вместо доски на стену повесили огромный, выкрашенный сажей лист кровельного железа. Воздух здесь был густым, пахнущим пылью, старым зерном и человеческим потом.

Перед «доской» стояли мои новые солдаты. Десять расчётов, сто пятьдесят душ, будущее артиллерии этого мира. И это было зрелище, достойное кисти безумного художника.

Гномы, тридцать хмурых, бородатых крепышей, отобранных лично Брунгильдой. Они стояли плотной группой, скрестив на груди свои могучие руки, и смотрели на меня с откровенным скепсисом. В их глазах читалось: «Мы механики, а не звездочёты. Просто скажи, какой рычаг дёргать, инженер, и не морочь нам головы своей теорией».

Люди. Пятьдесят человек, отобранные из моих «Ястребов» и старой гвардии Элизабет. Они стояли, вытянувшись в струнку, их лица были напряжены от чувства ответственности. Это были лучшие стрелки, лучшие наводчики, парни с самым острым глазом и самыми крепкими нервами. Они были готовы впитывать знания, но в их глазах плескался страх перед той математической бездной, которую я собирался перед ними развернуть.

И орки. Семьдесят зеленокожих гигантов, отобранных лично Урсулой. Они постоянно переминались с ноги на ногу, нетерпеливо похрустывали костяшками пальцев и с откровенной скукой разглядывали своды пакгауза. В их глазах не было ни страха, ни скепсиса. Только одно немое желание: «Хватит болтать, инженер. Дай нам что-нибудь тяжёлое, что нужно будет куда-нибудь засунуть. И чтобы потом был большой бабах».

Я взял в руку кусок мела и обвёл их всех тяжёлым взглядом.

— Господа, — мой голос прозвучал глухо в наступившей тишине. — А также дамы, — я коротко кивнул в сторону Брунгильды, которая стояла в стороне вместе со своими мастерами. — То, что вы видите на полигоне, это не просто большие пушки. Это не улучшенные катапульты. Это боги, капризные, злобные, смертельно опасные боги. И в ближайшие две недели вы станете их жрецами.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— И первое, что вы должны усвоить: этот бог не делает различий. Он с одинаковой лёгкостью убьёт и эльфа за полкилометра, и вас, если вы совершите ошибку. Он оторвёт вам руки, выжжет глаза, превратит в кровавый фарш быстрее и эффективнее, чем любой враг. Поэтому с этой минуты забудьте всё, что вы знали о войне. И слушайте меня так, будто от этого зависит ваша жизнь, потому что так оно и есть.