Я повернулся к «доске» и начертил две параболы. Одну пологую, траекторию полёта камня из катапульты. Вторую крутую, почти вертикальную.

— Вот, — я ткнул мелом в первую линию. — Это ваша привычная война, прямой выстрел. Вы видите цель, вы стреляете в неё. Просто, как удар молотом. А вот это, — я обвёл вторую линию, — это мы. Мы не стреляем в цель, мы стреляем в небо. Мы бросаем наш снаряд так высоко, что он падает на врага почти отвесно. Прямо на их головы, за стены, за щиты, за ряды их тяжёлой пехоты. Мы гнев божий, обрушивающийся с небес.

— Но… как рассчитать, куда он упадёт? — подал голос молодой сержант-человек, мой лучший наводчик по имени Эрик. — Это же… как бросить камень с закрытыми глазами.

— Отличный вопрос, сержант, — кивнул я. — В этом вся суть. Мы не бросаем его с закрытыми глазами. Мы точно знаем, куда он упадёт. Потому что его полёт подчиняется законам. Таким же незыблемым, как смена дня и ночи. Угол ствола и количество пороха. Всё! Два параметра, которые определяют точку падения с точностью до десяти метров.

Я начал чертить схемы, таблицы, цифры. Я объяснял им основы баллистики на самом примитивном уровне, который только мог придумать. Про угол в сорок пять градусов для максимальной дальности. Про то, как ветер сносит снаряд. Про то, как разница в высоте между тобой и целью меняет все расчёты.

Люди слушали, затаив дыхание, их лбы покрылись испариной от умственного напряжения. Орки откровенно зевали. Гномы хмурились, пытаясь уловить в моих каракулях механическую логику.

— Чертовщина какая-то, — проворчал старый гном-мастер, глава их бригады. — Рисование в небесах. Просто скажи, какой винт крутить и на сколько оборотов.

— Это не чертовщина, мастер Коган, — ответил я, не отрываясь от чертежа. — Это механика, просто очень большая. Твой молот всегда падает вниз, верно? И снаряд тоже, просто он перед этим пролетает полкилометра. Это предсказуемо, а всё, что предсказуемо, можно рассчитать. И использовать.

— Хватит рисовать! — не выдержал один из орков, здоровенный, покрытый шрамами детина по имени Грул. — Когда бабах⁈

Я медленно повернулся к нему.

— Бабах, Грул, будет тогда, когда я скажу. А если ты или кто-то из твоих парней ошибётся с навеской пороха, то «бабах» будет прямо у тебя в руках. И от тебя останется только мокрое пятно и вонь. Ты этого хочешь?

Орк сглотнул и насупился, но заткнулся. Угроза собственной бесславной аннигиляции подействовала лучше любых доводов.

— А теперь самое главное, — я стёр с доски все расчёты. — Команда. Каждый из вас не просто солдат. Вы часть единого механизма. И если хоть одна его часть откажет, сдохнут все.

Я ткнул пальцем в группу гномов.

— Вы нервная система этого бога, его сухожилия. Вы отвечаете за механизм, за каждый винт, за каждый рычаг. Перед каждым выстрелом вы проверяете состояние орудия. После каждого выстрела вы его осматриваете. Если вы пропустите трещину в стволе, он разорвётся. Если вы не проверите лафет, отдача переломает вам кости. Ваша работа самая нудная, самая грязная, и самая важная.

Гномы переглянулись, в их глазах скепсис сменился мрачной профессиональной гордостью. Это был язык, который они понимали. Я повернулся к людям.

— Вы его глаза. Работаете с картами, с таблицами, с этой, — я кивнул на доску, — «чертовщиной». Вы рассчитываете траекторию. Вы даёте наводку, от вашего острого глаза и холодного расчёта зависит, попадёт снаряд в штаб эльфийского генерала или в полевой сортир. Ошибётесь на один градус, и двадцатикилограммовая болванка улетит в никуда. Ваша ошибка, это не просто промах. Это зря потраченный порох, зря потраченное время и, возможно, жизни тех, кого вы должны были прикрыть.

Эрик и его парни выпрямились ещё сильнее. На их лицах застыла маска предельной концентрации.

И я повернулся к оркам.

— А вы, — я обвёл их взглядом, — вы его мускулы. Грубая, тупая, но абсолютно необходимая сила. Ваша задача проста: таскать. Таскать снаряды, таскать пороховые заряды. Чистить ствол после каждого выстрела специальным банником, который весит как половина гнома. По моей команде, и только по моей команде, вы закладываете заряд и снаряд. Быстро, чётко, без суеты. Перепутаете заряд, и мы либо не добьём до цели, либо ствол взорвётся. Уроните снаряд взрывателем вниз, и мы все отправимся к праотцам. Ваша работа самая простая и самая смертоносная.

Грул и его орки больше не зевали. Они смотрели на меня с новым, звериным, серьёзным выражением. Они поняли. Они те, кто держит в руках саму смерть. Я дал им несколько минут, чтобы осознать сказанное.

— Вы больше не пехота, не стрелки и не механики, — сказал я в наступившей тишине. — С этого дня у вас нет расы и нет клана. У вас есть номер расчёта. Вы — артиллеристы. Первые в этом мире, и в ваших руках оружие, которого боятся даже боги.

— А теперь, — я усмехнулся, — теория закончена, пошли на полигон. Пора знакомиться с вашим богом поближе. И молитесь, чтобы вы ему понравились.

Это не была армия из легенд. Никаких сияющих доспехов, никаких развевающихся знамён, никакой стройной геометрии полков. Это был караван уродства и надежды. Впереди, запряжённые в упряжки из самых крупных волов, каких только смогли найти, медленно ползли они. Мои десять чугунных кошмаров. Мортиры, установленные на наспех сколоченных из просмолённых брёвен лафетах, выглядели как гигантские, уродливые грибы-мутанты, выросшие на теле этого мира. Рядом с ними, толкая и подпирая, шли их расчёты.

За ними тянулись скрипучие телеги, доверху гружёные снарядами, похожими на огромные чёрные яйца неизвестной твари. Другие телеги были завалены мешками с порохом, и рядом с ними не было ни одного факела, даже орки, самые безбашенные из всех, инстинктивно обходили их стороной.

Дальше колонной шли мои «Ястребы», семьсот стрелков плюс два пулемёта. За ними отряд Урсулы, пополнившийся за последние дни до пяти сотен. Мы с трудом успели наклепать на всех «премиальные наборы смертников»: шлем, кираса, поножи и мощный стальной щит, способный выдержать несколько простеньких боевых плетений со стороны тёмных. Но орки радовались, как будто Дедушка Морозов всем лишний подарок под ёлку закинул.

Пешие дворянские дружины в размере десяти тысяч, преимущественно стрелки и копейщики, ушли несколько дней назад, чтобы успеть хоть как-то закрепиться на рубежах. Всё, что удалось набрать, не оголяя другие направления. Вместе с ними отправились работяги с шанцевым инструментом. Тяжёлая кавалерия ушла кружным путём, не давая разведке эльфов чёткого понимая, сколько всадников у нас осталось.

Возглавляла наших всадников моя первая супруга. Это была отдельная хохма, достойная анекдотов. Один из старших сыновей герцога, никого не спрашивая, начал раздавать приказы офицерам-кавалеристам. Элизабет молча слушала минут пять, после чего поинтересовалась чем он занят. Впечатлившись откровенным игнором дочь герцога вломила своему братцу по самое не балуй, в итоге паренёк держался сломанной рукой за сломанную челюсть. Больше желающих оспорить назначение не нашлось.

Я молча кивнул Урсуле, передавая ей командование колонной, а сам отделился от строя и взобрался по скрипучей деревянной лестнице на стену мануфактуры. Отсюда открывался вид на всё это шествие и на спящий, далёкий Вольфенбург, светящийся редкими огнями. Ночь была тихой, если не считать мерного гула «Кузницы» за спиной, которая не останавливала свою работу ни на минуту.

Я смотрел вниз, на своих монстров. На этих уродливых, ненадёжных, сделанных из дерьма и палок машинах держалась судьба всего герцогства. И от этой мысли хотелось не молиться, а пить, много и долго.

— Любуешься своим кошмаром, инженер?

Я не обернулся. Я узнал её шаги, тяжёлые и уверенные. Брунгильда встала рядом, оперевшись могучими предплечьями на холодный камень стены. Она тоже смотрела вниз.

— Это не кошмар, — ответил я, не отрывая взгляда от колонны. — Это компромисс. Компромисс между тем, что нужно, и тем, что есть. И он мне не нравится.