— Да как ты смеешь! — взвизгнул один из его прихвостней, молодой барон с потным лицом. — Ты, безродный выскочка, приведший в наши земли орды дикарей! Ты сам главная угроза! Твои мясницкие, бесчестные методы войны разрушают наши традиции, нашу честь!

— Честь? — я медленно повернулся к нему, и мой голос упал до ледяного шёпота. — Расскажи о чести вдовам тех рыцарей, которых твой драгоценный граф Райхенбах с честью повёл на убой у Пепельного брода. Расскажи о традициях крестьянам из Вербного, которых я спас от резни, пока вы тут, в столице, с честью делили шкуру неубитого эльфа. Ваша честь, господа, это разменная монета в ваших политических играх. А мои «мясницкие методы» приносят победы. Победы с нулевыми потерями. В отличие от ваших «благородных атак», которые приносят только красивые похороны.

Я снова повернулся к герцогу, который всё это время молча, с каменным лицом, слушал нашу перепалку.

— Ваша светлость. Я не политик. Я инженер и солдат. И мыслю простыми категориями: эффективность, ресурсы, результат. На данный момент система неэффективна. Она пожирает сама себя. И я больше не намерен в этом участвовать.

Я сделал шаг вперёд, и теперь говорил только для него, игнорируя шипение за спиной.

— Поэтому озвучу свою позицию.

Слово прозвучало в зале как удар хлыста. Даже Райхенбах заткнулся.

— Пункт первый. С этого дня любой саботаж, любая попытка блокировать поставки моим людям, будь то продовольствие, ресурсы или добровольцы, будут рассматриваться мной как прямое объявление войны. Не герцогству, лично мне. И ответ будет быстрым, жёстким и асимметричным. Я понятно излагаю, граф? — я бросил взгляд через плечо на Райхенбаха, и тот невольно отшатнулся.

— Пункт второй. Я требую полного и неограниченного технического руководства всеми военными операциями. Всеми. Это значит, что отныне я решаю, какое оружие использовать, какую тактику применять и как оснащать армию. Ваши рыцари в сияющих доспехах, это красиво, но это устаревшая система вооружения. Они будут либо переоснащены и переобучены в соответствии с современными реалиями, либо отправлены охранять обозы. Их жизни для меня дороже, чем их фамильная гордость.

Я сделал паузу, давая им осознать масштаб моих требований. Я, по сути, требовал себе полномочия военного диктатора.

— И пункт третий, — я снова посмотрел на герцога. — Я требую официального признания моего феода, баронства фон Штольценбург, в его новых границах, включая город-крепость Кхарн-Дум и все прилегающие территории. Со всеми вытекающими правами и привилегиями.

— Это… это невозможно! — задохнулся от возмущения Райхенбах. — Это раскол герцогства! Он создаёт своё королевство!

— Я создаю плацдарм, граф, — холодно поправил я его. — Плацдарм, который только что спас столицу от удара в сердце. Плацдарм, который станет нашей главной оружейной и главной крепостью в этой войне. И я хочу быть уверен, что в эту крепость мне не ударят в спину свои же.

Я помолчал, а потом произнёс последние, самые главные слова.

— Это мои условия. Если они не будут приняты, в полном объёме и без оговорок, до захода солнца… я просто уйду.

— Уйдёшь? — Райхенбах расхохотался, но смех получился нервным, срывающимся. — Куда ты уйдёшь, безродный пёс? Ты окружён!

— О, я найду куда, — я криво усмехнулся. — Я заберу свои технологии. Я заберу своих подданых, орков, гномов, ратлингов и тех людей, кто ещё верит мне, а не вам. Я заберу свою Кузницу и свою новую подземную крепость. И я уйду на восток, в Дикие Земли. Построю там своё королевство, с блэкджеком и… прочими удобствами. И оставлю вас здесь одних. Наедине с тёмными эльфами и вашими благородными традициями. Посмотрим, как долго вы продержитесь. А пока вас будут резать как скот, я смогу выстроить оборонительную линию, на которой тёмные умоются кровью.

Это был блеф. Наглый, отчаянный, самоубийственный блеф. Но глядя на их побелевшие лица, я понял, что они поверили. Потому что они только что видели, как их каменная башня, символ их незыблемости, превратилась в пыль от одного моего выстрела.

Я закончил, в зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает огонь в камине. Все взгляды были прикованы к одному человеку. К старому волку, сидящему во главе стола.

Герцог Ульрих фон Вальдемар медленно поднял голову. Он смотрел не на меня. Он смотрел на графа Райхенбаха, на других аристократов. И в его глазах был только холодный, усталый расчёт. Он взвешивал на невидимых весах свою гордость, власть своей знати, традиции предков… и дымящиеся руины на далёком холме.

И я видел, как чаша весов медленно, со скрипом, начинает склоняться в мою сторону. Граф фон Райхенбах тоже это увидел. И в его глазах вспыхнуло отчаяние. Он сделал шаг вперёд, его голос дрожал от ярости и страха. Это была последняя, отчаянная атака старого мира.

— Ваша светлость! Одумайтесь! — взмолился он, простирая руки к трону. — Вы не можете! Вы не можете отдать власть над армией, над судьбой герцогства, в руки… в руки этого! Этого мясника, этого торговца смертью! Он разрушит всё, что наши предки строили веками! Нашу честь, наши устои! Он посадит на рыцарских коней своих орков, он вооружит крестьян, он сравняет с землёй наши замки своими адскими машинами! Он чума, которая уничтожит нас изнутри! Сегодня он требует власти, а завтра он потребует вашу корону! Нельзя доверять безродному псу, который не чтит ни богов, ни традиций!

Он говорил страстно, почти искренне. И я видел, как некоторые аристократы согласно кивают. Он бил по их главному страху, потерять свой статус, свою исключительность. Герцог выслушал его, не перебивая. Когда Райхенбах, задыхаясь, замолчал, Ульрих медленно, очень медленно, повернул к нему голову. И заговорил. Его голос был тихим, почти бесцветным, но в мёртвой тишине зала каждое слово било, как удар молота по наковальне.

— Вы говорите, он разрушит наши замки? — герцог усмехнулся, но это была усмешка хирурга над опухолью. — Он только что наглядно продемонстрировал, что любой наш замок, любая наша крепость, включая стены этого города, может быть превращена в пыль за полчаса. Он не угрожает нам этим, граф. Он предупреждает, показывает нам новую реальность, в которой каменные стены больше не являются защитой.

Герцог Ульрих медленно поднялся со своего трона. Старый волк, который, казалось, обрёл второе дыхание.

— Я сделал свой выбор, господа.

Он обвёл взглядом застывших в ужасе аристократов.

— Я принимаю все условия барона фон Штольценбурга.

По залу пронёсся вздох, похожий на стон.

— С этого дня, — продолжил герцог, и его голос обрёл металлическую твёрдость, — барон Михаил Родионов фон Штольценбург назначается Верховным Магистром Военных дел и Стратегии герцогства Вальдемар. Ему передаются исключительные полномочия по реорганизации, оснащению и тактическому управлению всеми вооружёнными силами герцогства. Его приказы в военной сфере имеют силу моих собственных и обсуждению не подлежат.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Граф фон Райхенбах, барон фон Штраусс, барон фон Кляйст, — он назвал имена всех ключевых фигур «Партии войны». — Ваши дружины переходят под прямое командование нового Верховного Магистра.

Это была публичная казнь без топора и плахи, но от этого не менее жестокая. Я видел, как Райхенбах зашатался, будто его ударили под дых. Его лицо исказилось от ярости и унижения. Он открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, проклясть, бросить вызов…Но в этот самый момент тяжёлые дубовые двери в противоположном конце зала распахнулись.

И в зал, чеканя шаг, вошла Элизабет.

Она была в своих боевых доспехах, без шлема. Её светлые волосы были собраны в тугой узел, а шрам на лице, казалось, горел в свете факелов. За ней, двумя идеальными рядами, в зал вошли два десятка её гвардейцев, ветераны Каменного Щита. Закалённые в боях мужики с холодными, ничего не выражающими глазами. Они не смотрели по сторонам. Они смотрели прямо перед собой, и их руки лежали на эфесах мечей.