Мы шли около часа по колено в ледяной, вонючей жиже, пока не вышли в основной, более широкий туннель. Здесь уже не было кладки, только грубый, мокрый камень. И здесь начался настоящий спуск.

Это был не поход. Это было погружение. Мы шли по узким, извилистым ходам, которые то резко уходили вниз, то превращались в тесные лазы, где даже гномам приходилось нагибаться. Воздух становился всё холоднее и влажнее. Запах канализации сменился другим, запахом вечной сырости, мокрого камня, грибной прели и гниющей органики. Я чувствовал, как эта влага пропитывает одежду, как она оседает ледяной росой на коже и металле оружия.

Именно здесь на моих бойцов, привыкших к открытым пространствам и чистому небу, начала давить клаустрофобия. Я видел это по мелочам. Орки, обычно шумные и развязные, притихли. Они перестали толкаться и скалиться, вместо этого они шли, нервно озираясь, их руки не отрывались от рукоятей топоров. Один из них, здоровенный детина по имени Громок, шарахнулся от собственной тени, отскочившей в свете фонаря, и Урсула прошипела на него так, что он вжал голову в плечи.

Даже гномы, рождённые под землёй, чувствовали себя не в своей тарелке. Это были не их родные, обустроенные залы. Это была чужая, дикая, враждебная глубина. Брунгильда шла рядом со мной, и её обычное ворчание сменилось короткими, отрывистыми командами своим людям: «Проверить крепления!», «Смотреть под ноги, здесь скользко!». Она пыталась навести порядок в этом хаосе, подчинить его своей воле, но я видел, как напряжённо она вглядывается в пляшущие тени за пределами светового круга.

Мои «Ястребы» держались лучше всех, их дисциплина была стальным корсетом. Но и они не были машинами. Я видел, как молодые солдаты сжимают свои винтовки так, что костяшки белеют. Как их взгляды мечутся от стены к стене, пытаясь выхватить из темноты источник каждого шороха.

А шорохи были, сначала едва слышимые, их можно было списать на сквозняк или осыпающиеся камешки. Но чем глубже мы спускались, тем отчётливее они становились. Странные, тревожащие звуки в далёкой тьме. Непонятный стрекот, скрежет, похожий на то, как кто-то гигантский точит когти о камень. Тихий, едва уловимый шелест, будто по стенам ползли тысячи насекомых.

Я знал, что такое страх. Но страх в бою, это горячий, яростный адреналин. А это был другой страх. Холодный, липкий, иррациональный. Страх быть заживо погребённым. Страх перед неизвестностью, которая прячется за следующим поворотом. Я чувствовал, как стены давят, как многотонная толща камня над головой пытается раздавить меня, превратить в мокрое место. Я заставил себя дышать ровно, глубоко, концентрируясь на тактических задачах: дистанция между бойцами, сектора обстрела, пути отхода. Но первобытный ужас, сидящий в подкорке любого наземного существа, всё равно поднимал свою уродливую голову.

— Мы почти на месте, — прошелестел Скритч, когда мы вышли на небольшой уступ над очередной чёрной пропастью. — Ещё один спуск, и мы выйдем к магистральному туннелю.

И в этот момент мы все его услышали.

Это был не шорох и не скрежет. Откуда-то снизу, из самой глотки этой пропасти, донёсся звук. Глухой, протяжный, вибрирующий вой, от которого волосы на затылке встали дыбом. Он был полон такой первобытной тоски и голода, что кровь застыла в жилах. Это выло не животное. Это выла сама тьма, изголодавшаяся по свету и теплу.

Мой отряд замер. Орк Громок, тот самый, что испугался тени, издал тихий, скулящий звук и попятился, уперевшись спиной в стену. Сержант Клаус молча положил ему руку на плечо, и орк замер, тяжело дыша.

Я посмотрел на Скритча. Его глаза были размером с блюдца, шерсть на загривке стояла дыбом.

— Что это было? — мой голос прозвучал хрипло.

— Разведчик, — прошептал ратлинг, не отрывая взгляда от бездны. — Он чует нас, зовёт стаю.

Тишина, наступившая после воя, была страшнее самого звука. Мы стояли на краю ада, и ад знал, что мы пришли.

— Фонари! — скомандовал я, и мой голос, усиленный эхом, прозвучал как выстрел. — Оружие наготове. Спускаемся быстро.

Спуск в пропасть был похож на погружение в ледяную смолу. Мы скользили вниз по верёвкам, лучи наших фонарей выхватывали из мрака лишь мокрые, склизкие стены и лица товарищей, искажённые напряжением. Вой больше не повторялся, но его фантомное эхо, казалось, застряло в самом воздухе, вибрируя на грани слышимости. Каждый боец моего невозможного союза был на взводе, каждый вслушивался в тишину, ожидая, что из темноты в любой момент может вырваться смерть.

Наконец, наши ботинки коснулись твёрдой поверхности. Мы оказались в гигантском, сухом туннеле, который разительно отличался от тех сырых нор, по которым мы пробирались до этого. Свод здесь был высоким, метров десять, а пол ровным, словно вымощенным. Это был тот самый магистральный ход, о котором говорил Скритч. Здесь нас уже ждал наш груз, сваленный в кучу под присмотром десятка испуганных ратлингов.

Мы двинулись вперёд. И через несколько сотен метров туннель резко расширился, выводя нас в пространство, от масштаба которого перехватило дыхание.

Это была не пещера. Это был собор, выдолбленный в сердце мира. Невероятно огромная каверна, свод которой терялся в такой высоте, что лучи наших фонарей не могли его достичь. И в центре этой каверны, залитый мёртвым, призрачным светом от фосфоресцирующих грибов, росших на стенах, стоял мёртвый город.

Первое, что ударило по мне, это тишина. Абсолютная, неестественная, оглушающая тишина. После постоянного гула «Кузницы» и эха в узких туннелях, это безмолвие давило на уши, как толща воды. Здесь когда-то кипела жизнь, здесь должны были звучать голоса, скрип механизмов, смех детей. Теперь здесь не было ничего, кроме шёпота сквозняка, гуляющего по пустым улицам.

— Кха’раш, — прошептал Скритч, и в его голосе смешались благоговение и бесконечная скорбь. — Первый город, торговый узел.

Это было жуткое и одновременно величественное зрелище. Ратлинги были не просто «крысолюдами». Они были цивилизацией. Их дома не были норами, это были многоярусные строения, вырезанные прямо из скальной породы, соединённые изящными, но прочными мостами. Я видел остатки сложных подъёмных механизмов, водопроводов, выдолбленных в стенах, и даже рельсовых путей для вагонеток.

— Строили на совесть, — проворчала Брунгильда, проведя рукой по идеально подогнанным каменным блокам одного из зданий. В её голосе слышалось невольное уважение инженера к инженеру. — Кладка почти как у нас, только раствора пожалели.

Но эта цивилизация была мертва. И мы шли по её кладбищу.

Наш путь лежал через центральную площадь. Когда-то здесь, наверное, шумел рынок. Теперь же повсюду валялись обломки прилавков, разбитые глиняные сосуды и истлевшие остатки каких-то товаров. Всё было покрыто толстым, нетронутым слоем серой пыли.

И повсюду были следы битвы. Чудовищной, отчаянной битвы. Стены домов были исполосованы гигантскими, глубокими царапинами, словно кто-то водил по ним стальными когтями размером с человеческую руку. Некоторые здания были проломлены насквозь, будто их протаранил невидимый локомотив. Мы увидели баррикаду, наспех сложенную из опрокинутых вагонеток, станков и мебели. За ней лежали они.

Сотни скелетов, покрытые пылью кости защитников города. Они так и застыли в своих последних позах: кто-то целился из арбалета, от которого осталась лишь ржавая металлическая дуга; кто-то сжимал в костяшках пальцев рукоять сломанного меча; кто-то просто лежал, прикрыв собой другой, меньший скелет.

Мои бойцы притихли. Даже орки, для которых резня была смыслом жизни, молча смотрели на это поле последней битвы. Одно дело рубить врага в ярости боя. И совсем другое видеть молчаливое, застывшее во времени свидетельство тотального истребления.

— Они дрались, — глухо произнёс сержант Клаус, снимая шлем. — Дрались до последнего.

Мы шли дальше, и с каждым шагом картина становилась всё более мрачной. Мы миновали ещё несколько таких городов-призраков, каждый из которых был памятником отчаянному, но проигранному сопротивлению. В одном из них, в огромной пещере, где когда-то, видимо, было озеро, а теперь лишь высохшее, растрескавшееся дно, мы увидели нечто, что заставило даже меня содрогнуться.