Я продолжал стрелять, пока в магазине не кончились болты. Я стрелял им в спины, безжалостно, хладнокровно, выкашивая тех, кто бежал медленнее.

Битва за Каменный Щит была окончена. Мы победили.

Я оперся об кожух «Мясорубки», и ноги меня едва держали. Адреналин, державший меня на плаву последние часы, начал отступать, оставляя после себя звенящую пустоту и чудовищную, свинцовую усталость. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Не от страха. От перенапряжения.

Солнце, наконец, решилось выглянуть из-за туч, и его робкие лучи осветили картину, достойную кисти самого безумного художника преисподней. Поле перед крепостью было чёрным. Чёрным от трупов, от выжженной земли, от застывшей крови. Враг отступал. Неорганизованно, в панике, бросая оружие, осадные машины, раненых. Я видел, как остатки нашей кавалерии, собранные возле боковых ворот, вырвались на равнину и начали безжалостную охоту. Это была уже не битва. Это была зачистка. Жестокая, но необходимая. Мы не могли позволить им перегруппироваться.

— Ну что, инженер… — голос Брунгильды, хриплый и уставший, прозвучал совсем рядом. Она тоже прислонилась к нашему творению, вытирая лицо, перепачканное грязью и кровью тряпкой. — Кажется, твоя шарманка сыграла свою мелодию. И публике понравилось.

Я посмотрел на неё. Её кольчуга была порвана в нескольких местах, на щеке красовалась свежая царапина, но в серых глазах не было страха. В них горел огонь. Огонь творца, увидевшего своё творение в действии.

— Она пела хорошо, — тихо ответил я, мой голос был чужим, севшим. Я перевёл взгляд на то место, где солдаты бережно пытались вытащить тело барона фон Штейна из-под туши раздавленного им монстра. — Но цена билета оказалась высокой.

— Война всегда берёт высокую цену, — Она тяжело хлопнула меня по плечу своей мозолистой, сильной рукой. Удар был таким, что я едва устоял на ногах. — Хорошая работа, Михаил. Это… была хорошая работа.

Услышать такое от неё, от этой гордой, упрямой гномки, для которой любой «человече» был дилетантом, было высшей похвалой. Это было признание.

— Ты тоже хорошо поработала, Брунгильда, — ответил я, и на моих губах появилась слабая тень улыбки. — Без тебя эта шарманка так и осталась бы грудой железа.

Она хмыкнула, явно довольная, но не желающая этого показывать, и уже хотела что-то ответить, но в этот момент к нам подошла Элизабет. Её великолепные серебряные доспехи, ещё утром сиявшие на солнце, теперь были забрызганы чёрной эльфийской кровью и зелёной гемолимфой тварей. На её щеке виднелся глубокий порез, из которого всё ещё сочилась кровь, стекая по шее и смешиваясь с грязью. Светлые волосы спутались, прилипнув к потному лбу.

— Они бегут, — её голос был хриплым, сорванным. — Наша кавалерия преследует их. Это… это победа.

Она произнесла это слово, «победа», с каким-то недоверием, словно пробовала его на вкус, боясь поверить.

— Да, — просто ответил я, глядя на горы трупов в проломе ворот. — Победа.

Она проследила за моим взглядом. Увидела тело барона, которое его гвардейцы, выжившие и раненые, бережно укладывали на импровизированные носилки из щитов. Её лицо на мгновение стало непроницаемым, как маска.

— Он погиб как воин, — тихо, но твёрдо сказала она. — Как и многие другие сегодня. Их жертва не будет напрасной.

— Он спас нас, — добавил я, чувствуя странную потребность объяснить ей, объяснить себе. — Он спас эту машину. Он был… хорошим солдатом.

Элизабет перевела взгляд с тела барона на меня. Она смотрела долго, изучающе, и в её взгляде я больше не видел ни высокомерия аристократки, ни расчёта политика. Вся формальная дистанция между нами, все эти «ваша светлость» и «барон», сгорела в огне этой битвы, испарилась вместе с потом и кровью. Сейчас передо мной стояла просто женщина. Уставшая, раненая, но не сломленная. Женщина, которая только что прошла через ад и выжила.

— Ты сделал это, Михаил, — наконец сказала она, и её голос был тихим, предназначенным только для меня. Она сделала шаг ко мне и, прежде чем я успел что-либо понять или сделать, подняла свою руку в латной перчатке и осторожно, почти нежно, стёрла с моей щеки брызги чужой крови. Её прикосновение, холодное от металла, обожгло кожу.

— Мы победили, — повторила она, глядя мне прямо в глаза. И в этот раз в её голосе не было сомнения. Только уверенность. И ещё что-то. Что-то новое, чего я раньше в ней не видел. Что-то, что одновременно и пугало, и притягивало.

Солнце поднималось всё выше, его лучи пробивались сквозь дым, освещая сцену апокалипсиса. Разрушенная крепость. Горы трупов. И мы трое, стоящие у подножия нашего уродливого, смертоносного бога из машины. Гномка-инженер, принцесса-воительница, инженер из другого мира. Странный, невозможный союз, который только что изменил ход этой войны.

Я смотрел на восходящее солнце, и я знал, что это не конец. Это был наш кровавый рассвет.

Неделя. Всего семь дней, а мир изменился до неузнаваемости. Грохот требушетов и визг тварей сменился размеренным, деловитым стуком молотков. Крики раненых и предсмертные хрипы утонули в скрипе пил и командах строителей. Каменный Щит, ещё неделю назад бывший агонизирующей, истекающей кровью крепостью, теперь превратился в гигантский, гудящий муравейник. Его зализывали, штопали, отстраивали заново. Дым пожарищ сменился пылью от дроблёного камня, а запах смерти свежим, бодрящим запахом сосновых брёвен и горячей смолы. Крепость жила. И сегодня, в этой новой, обретённой в бою жизни, был особенный день.

На центральной площади, перед фасадом главного донжона, который чудом уцелел, но был испещрён оспинами от каменных ядер, выстроился весь гарнизон. Вернее, то, что от него осталось. Это были не блестящие гвардейцы с парада. Это были выжившие. Люди, орки, гномы стояли в неровных, поредевших шеренгах, плечом к плечу. На многих были свежие повязки, кто-то опирался на костыль, у кого-то не хватало руки, но стояли все. Прямо. Их лица, обветренные, покрытые шрамами, были суровы и спокойны. В их глазах не было ни страха, ни радости. Лишь глубинная, всепоглощающая усталость и тихое, упрямое достоинство тех, кто посмотрел в лицо смерти и заставил её отвернуться.

На наспех сколоченном помосте из свежих досок стояла Элизабет. И я. Церемония была короткой и по-военному суровой, без лишней помпы, без трубадуров и разбрасывания цветов. Война не терпит фальши. Элизабет была в своих боевых, но вычищенных до блеска доспехах. Лишь небольшая вмятина на кирасе и тонкий, уже заживающий шрам на щеке напоминали о том, что она была не просто принцессой, наблюдающей за битвой с башни, а воином, рубившимся на стенах. Я же чувствовал себя донельзя неуютно. На меня напялили тёмно-синий камзол с серебряным шитьём, лучшее, что смогли найти в разграбленных офицерских сундуках. Он был немного тесноват в плечах и казался мне маскарадным костюмом. Я бы предпочёл свой привычный кожаный фартук, перепачканный смазкой.

Герольд, старик с седой бородой и зычным, хорошо поставленным голосом, развернул свиток с тяжёлой восковой печатью.

— Слушайте все! — его голос разнёсся над притихшей площадью, отражаясь от каменных стен. — Именем его светлости, герцога Ульриха фон Вальдемара, правителя Северных Марок, защитника Веры и Щита Человечества! За проявленное в боях беспримерное мужество, за спасение стратегически важной крепости Каменный Щит от сил тьмы, за создание нового оружия, изменившего ход войны, и за неоценимый вклад в грядущую победу Союза…

Я слушал эти высокопарные слова, и они казались мне звуком из другого мира. «Беспримерное мужество»… Я помнил лишь липкий страх. «Создание нового оружия»… Я помнил запах горелого мяса и вид разорванных в клочья тел. «Неоценимый вклад»… Я помнил цену этого вклада, лицо сира Гаррета, застывшее в последнем, яростном усилии, и удивлённые глаза Ларса, когда клинок вошёл ему в грудь.

— … Михаил Родионов, инженер и воин, отныне жалуется титулом барона фон Штольценбург, с правом владения и защиты земель по восточной границе, кои будут отвоёваны у врага мечом и огнём!