Она долго смотрела на меня, и я видел в её глазах холодный расчёт правительницы. Лёд в её глазах медленно таял, уступая место неохотному согласию.

— Хорошо, барон, — впервые назвала она меня по будущему титулу. — Действуйте. Но помните, теперь вы отвечаете не только за оружие. Вы отвечаете за этот хрупкий мир, который вы только что склеили из осколков. И если он развалится, его обломки похоронят нас всех.

Я вышел из её кабинета, чувствуя на плечах груз ответственности тяжелее любой брони. Я получил то, что хотел. Ресурсы, бойцов, время. Но цена была высока. Теперь у меня была невеста-гном, которую я никогда не видел, разъярённые аристократы за спиной и обещания, которые я должен был выполнить под страхом смерти. Война становилась всё сложнее. И я, кажется, только что добровольно взвалил на себя её самую тяжёлую часть.

Я стоял посреди самого большого склада Каменного Щита, и у меня крошились зубы от скрипа, а голова раскалывалась от нестройного гвалта. Это место, ещё вчера заваленное мешками с прелой мукой и забытым богами барахлом, теперь должно было стать сердцем нашего «военно-промышленного комплекса». Элизабет, с присущим ей аристократическим пафосом, уже окрестила его «Мануфактурой барона фон Штольценбурга». Я же про себя называл это место «Вавилонской кузницей», и это было куда точнее. Потому что здесь, под одной крышей, смешались не только языки, но и целые мировоззрения, и этот сплав грозил взорваться в любой момент.

Воздух был густым, в нём сплелись в удушливый коктейль дым десятка переносных гномьих горнов, раскалённых добела, едкий запах горячего металла, терпкий аромат свежеструганной древесины и густой, кислый дух пота существ, привыкших работать до седьмого пота. Этот смрад смешивался с лязгом молотов, визгом точильных камней и отборной, многоэтажной руганью на трёх языках, а иногда и на всех трёх сразу в одном предложении.

В одном углу, пыхтя и отдуваясь, как паровые меха, гномы Торина Каменной Бороды колдовали над заготовками для стволов. Их движения были точны, выверены, каждый удар молота был произведением искусства. Они не просто ковали. Они творили. В другом конце цеха орки Урсулы, с первобытной, дикой яростью и на удивление точными, мощными ударами, выковывали рычаги взвода и спусковые скобы. У длинных верстаков, выстроенных вдоль стены, трудились плотники, вырезая приклады и ложа из крепкого, просмоленного дуба. Все работали. Все были заняты. И всё было катастрофически неправильно.

Это был не производственный цех. Это был базар ремесленников, где каждый считал себя непревзойдённым мастером и делал всё по-своему, вкладывая в каждую деталь свою душу. И это убивало нас. Я подошёл к одному из гномов. Он с упоением, достойным ювелира, полировал войлоком с абразивной пастой ствольную коробку. Деталь уже блестела, как зеркало, отражая его сосредоточенную бородатую физиономию. Он потратил на неё три часа, хотя для функциональности требовалась лишь грубая шлифовка внутренних пазов.

— Красиво, — сказал я, и гном горделиво приосанился. — Но бесполезно. Враг не будет любоваться на блеск, он будет стрелять. Нам нужно ещё двести таких, а ты с этой одной возишься до вечера.

Гном что-то обиженно пробурчал в бороду про человеческую спешку и непонимание истинного мастерства.

Я двинулся дальше. Орк, здоровенный, как медведь, проверял прочность только что выкованной спусковой скобы. Он зажал её в тисках и с рычанием навалился всем весом, сгибая почти пополам. Скоба выдержала, и он удовлетворённо хмыкнул. Я же мысленно застонал. Он только что создал в металле микротрещины. Эта скоба могла лопнуть после десятка выстрелов, в самый разгар боя.

А человек-столяр, вместо того чтобы вырезать простое, функциональное ложе, с увлечением выводил на прикладе витиеватую резьбу в виде переплетённых листьев. Красиво. Эстетично. И смертельно медленно. Враг был почти что у наших ворот, а мы тут искусством занимались, мать его.

Моё терпение лопнуло, когда я увидел то, что окончательно вывело меня из себя. В углу, покрытый пылью и паутиной, стоял паровой молот. Моё детище, которое я спроектировал за одну бессонную ночь и который гномы собрали за две, кряхтя и ругаясь на «бездушную механику». Он был способен одним ударом делать то, на что бригада кузнецов тратила час. И он стоял без дела.

— Торин! — заорал я, перекрывая грохот цеха. — Какого чёрта⁈

Главный гном, вытирая потное лицо куском промасленной кожи, зыркнул на меня из-под своих кустистых, как два ерша, бровей.

— Чего тебе? Не видишь, мы работаем!

— Я вижу, что вы занимаетесь хернёй! — я ткнул пальцем в сторону парового молота. — Почему твои гномы до сих пор используют ручные молоты для первичной обжимки стволов⁈ Где паровой молот, почему он не работает⁈

Торин набычился, его борода, казалось, заискрилась от возмущения. Он подошёл ко мне, и мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза, хотя он был на голову ниже.

— Паровой молот — это бездушная машина! — проревел он в ответ, и несколько соседних кузнецов одобрительно заворчали. — Он бьёт тупо, без мысли, без чувства! Только рука мастера может чувствовать металл! Чувствовать, как он течёт, как уплотняется под ударами! Каждый ствол, который выходит из моей кузни это песнь стали! А ты хочешь, чтобы эту песню пел безмозглый голем из железа и пара⁈ Никогда!

Я закрыл глаза и мысленно сосчитал до десяти. Я пытался объяснить ему про усталость металла, про равномерность структуры, про производительность. Но наткнулся на стену из вековых традиций и профессиональной гордости.

— Торин, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Мне не нужна твоя песнь. Мне нужно пятьдесят одинаковых, взаимозаменяемых, скучных, как моя жизнь, кусков металла. Иначе вся эта затея, все наши жизни, вся эта крепость, всё это пойдёт прахом. Мы не в гильдии искусств соревнуемся. Мы на войне. И у нас кончается время. Поэтому…

— Подняли свои толстые задницы и встали за паровой молот! — рявкнул на бородатых.

Мой спор с Торином, полный праведного гномьего гнева и моего не менее праведного инженерного отчаяния, был прерван самым прозаичным образом. Проблема, которую я предвидел, которую я чувствовал в самом воздухе этой кузницы, материализовалась. Она подошла ко мне на дрожащих ногах молодого парня по имени Тим, одного из моих стрелков, которого я определил в сборочный цех за его ловкие пальцы и светлую голову.

Он держал в руках почти собранную винтовку, как больного ребёнка. Его лицо было бледным, а на лбу выступила испарина.

— Барон, — виновато пробормотал он, боясь поднять на меня глаза. — Простите, господин барон, но… не идёт. Затвор клинит. Я уже и так, и эдак… Боюсь сломать.

Я молча взял у него из рук винтовку. Она была тяжёлой, пахла свежим деревом и закалённым металлом. Настоящее, добротное оружие. Но стоило мне взяться за рычаг взвода, как я понял, что это просто красивая, но бесполезная железяка. Затвор, выкованный могучими руками орков, входил в ствольную коробку, с ювелирной точностью выточенную гномами, лишь на треть, а потом застревал намертво, словно его приварили.

Я попробовал приложить усилие. Металл скрипнул, но не поддался. Ещё немного, и я бы просто погнул рычаг.

— Неси сюда, — бросил я Тиму, и направился к своему верстаку.

Вокруг меня тут же начала собираться толпа. Работа в цеху не остановилась, но стала заметно медленнее. Каждому было любопытно, в чём дело. Я положил винтовку на верстак и вытащил из своего кожаного подсумка главный артефакт из другого мира, собранный этой ночью штангенциркуль.

В наступившей относительной тишине его щелчок, когда я раздвинул губки, прозвучал оглушительно. Орки, гномы и люди сгрудились вокруг, с любопытством разглядывая странный металлический инструмент, похожий на диковинное насекомое.

Пара быстрых замеров всё прояснила. Я даже не стал перепроверять. Цифры на шкале были приговором.