Я начал расставлять их по местам, как фигуры на шахматной доске.

— Ты, Йорген, — я указал на плотника, который теперь работал в паре со своим вчерашним врагом-орком, — крепишь ствольную коробку к ложу. Три винта. Не больше и не меньше. Твой напарник, — я кивнул орку, — подаёт тебе детали. Следующий! Ты, — я повернулся к молодому гному, — устанавливаешь спусковой механизм. Один штифт. Следующий! Ты вставляешь затвор и рычаг взвода. Следующий! Ты, человек, монтируешь резервуар для воздуха.

Сначала был хаос. Они путались, мешали друг другу, роняли детали. Движения были неуклюжими, злыми. Орк едва не сломал палец гному, передавая ему тяжёлую ствольную коробку. Человек выругался, когда не смог с первого раза попасть винтом в отверстие.

— Быстрее! Точнее! Не думайте, просто делайте! — кричал я, мечась вдоль линии.

Рядом со мной, как тень, двигалась Брунгильда. Она не кричала. Она подходила, молча брала деталь, проверяла её своим калибром и либо кивала, либо с грохотом бросала в ящик с браком, испепеляя виновного таким взглядом, что тот съёживался, будь он хоть двухметровым орком или сородич гном. Её молчаливое презрение к плохой работе действовало сильнее моих криков.

И постепенно, очень медленно, процесс начал налаживаться. Движения становились отточенными, механическими, ритмичными. Скрип, удар, щелчок. Скрип, удар, щелчок. Цех превратился в единый, уродливый, но живой механизм. И вот, из рук последнего сборщика, которым я поставил того самого Тима, вышла первая винтовка.

Она не была произведением искусства. Она не была «песней стали». На прикладе не было резьбы, а металл не был отполирован до зеркального блеска. Она была тяжелее и грубее моих первых, штучных прототипов. В ней не было души. Но в ней было нечто куда более важное. В ней чувствовалась бездушная, неотвратимая мощь серийного производства.

Тим передал её мне с благоговением, как святыню. Грохот в цеху стих. Все, как по команде, остановились и повернулись ко мне. Сотни глаз следили за каждым моим движением. В наступившей тишине был слышен лишь треск углей в горнах и моё собственное дыхание.

Я взял винтовку в руки. Проверил, как сидит приклад. Как движется рычаг. Всё было туго, но работало. Я взвёл механизм. Дослал в ствол учебный болт без наконечника. Поднял винтовку к плечу, прицелился в мешок с песком, который мы специально повесили в углу цеха, и плавно нажал на спуск.

*ЩЁЛК!*

Сухой, чёткий, абсолютно идеальный механический щелчок эхом разнёсся по затихшему цеху. Это был не просто звук. Это была музыка. Музыка безупречно сработавшего механизма, собранного из деталей, сделанных разными существами, которые ещё вчера готовы были перегрызть друг другу глотки. Это был звук победы инженерной мысли над вековыми традициями. Звук новой эры.

Я опустил винтовку и обвёл взглядом лица мастеров. На них было изумление. Шок. И нечто похожее на понимание. Гном-кузнец, который так яростно защищал свою «песнь стали», смотрел на винтовку с открытым ртом. Орк, сломавший рубанок, переводил взгляд с оружия на свои руки, словно не веря, что он был частью этого. А Йорген, плотник, смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидел не ненависть, а проблеск уважения. Они, каждый по отдельности, были творцами, ремесленниками. Но сегодня, все вместе, они стали заводом. Они стали силой.

— Отлично, — сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно спокойно. Я вернул винтовку Тиму. — Это первая.

Я посмотрел на часы, которые смастерил для себя — примитивные, песочные, но точные.

— Нам нужно ещё сто сорок девять. К рассвету.

Война стояла у ворот. Но теперь у нас был готов наш главный, серийный, стандартный аргумент. И его имя было — винтовка модели «Штольценбург-1».

На третий день они пришли.

Рассвет подкрался к нам, как вор. Не было ни пения птиц, ни золотистых лучей, пробивающихся сквозь утреннюю дымку. Лишь серая, промозглая мгла, пропитанная запахом страха и холодного железа, медленно сползала с предгорий, обнажая равнину перед нами. Я стоял на самой высокой башне центрального донжона, превращённой в мой командный пункт. Рядом со мной, облокотившись на каменный парапет, застыл барон фон Штейн. Внизу, в тумане, крепость затаила дыхание. Десять тысяч душ, готовых к смерти.

Именно тогда мы их и увидели. Они появились не из тумана. Они сами были туманом. Чёрным, плотным, который медленно, но неумолимо заполнял собой весь горизонт.

Это была не орда варваров, несущаяся с дикими криками. Это не была лавина дикарей, жаждущих крови и грабежа. То, что мы увидели, было страшнее. Это была армия. Профессиональная, дисциплинированная, двигающаяся как единый, отлаженный механизм. Тёмная река стали и ненависти, которая не неслась, а текла, обтекая холмы и рощи, заполняя собой каждую низину. Двадцать тысяч. Я не видел их всех, но я чувствовал их. Чувствовал, как дрожит земля под их мерной, безжалостной поступью.

— Святые предки… — выдохнул фон Штейн, и пар от его дыхания смешался с утренней изморозью. — Их действительно столько.

— Даже больше, — хрипло ответил я, не отрывая от глаз подзорной трубы, которую смастерил из пары линз, найденных в лаборатории алхимика. — Смотрите. Это авангард. А там, сзади, — я чуть сместил трубу, — обозы, осадные команды, полевые кузни. Они притащили с собой всё. Они не собираются просто взять нас штурмом. Они собираются здесь жить. На наших костях.

Я смотрел не на толпу. Я смотрел на структуру. Чёткие «коробки» пехоты, ощетинившиеся лесом копий. Мобильные отряды лёгкой кавалерии на флангах, похожие на стаи хищных ящеров. А в центре, как становой хребет этого чудовища, медленно ползли гигантские, крытые повозки, в которых, я был уверен, везли разобранные осадные машины. Впереди основной массы двигались группы, которые я мог идентифицировать только как сапёров. Они несли с собой инструменты, размечали что-то на земле флажками. Они не готовились к атаке. Они разбивали лагерь.

И это пугало больше всего.

Они не спешили. Методично, с нарочитой, оскорбительной точностью, которая вызвала у меня невольное уважение, они начали разворачиваться в боевые порядки, а затем — в осадный лагерь. Чёткие линии будущих палаточных улиц, рвы, частоколы, позиции для требушетов и катапульт — всё появлялось на равнине, словно на чертеже безумного архитектора. Лагерь армии, которую мы разбили и рядом не валялся с тем, что создавали наши новые гости.

— Проклятые остроухие, — прорычал фон Штейн. — Даже лагерь разбивают так, будто чертят по линейке.

— В этом-то и проблема, барон, — ответил я, опуская трубу. — Они знают не просто знают, что делают. Они учли ошибки предыдущих штурмов. И они знают, что мы заперты здесь, как крысы в ведре. Им некуда спешить.

В крепости воцарилась напряжённая, звенящая тишина. Каждый солдат был на своём посту, каждый лучник застыл у бойницы, держа стрелу наготове. Расчёты катапульт, укрытые за стенами, ждали моей команды. Мы ждали штурма. Ждали воя сигнальных рогов, криков, лязга стали, свиста стрел. Но ничего не происходило.

День медленно тянулся, превращаясь в пытку. Враг просто сидел в своём лагере, который рос на глазах, как раковая опухоль. Их было так много, что к полудню равнина перед нами превратилась в шевелящийся муравейник. А они всё продолжали прибывать. Это было хуже, чем бой. Это была психологическая война. Ожидание выматывало, заставляло нервы натягиваться до предела, пока они не начинали звенеть. Я видел, как солдаты на стенах начали перешёптываться, как их взгляды становились затравленными. Они вглядывались в темноту вражеского строя, где за каждым щитом им мерещился готовый к броску убийца.

— Что они делают? — спросила Элизабет, подойдя ко мне. Она была в полном боевом доспехе, без шлема. Ветер трепал её светлые волосы. — Почему не атакуют?

— Играют с нами, — ответил я, указывая на вражеский лагерь. — Показывают свою силу. Дают нам время осознать свою обречённость. Хотят, чтобы мы сломались ещё до первого удара. Чтобы наши солдаты начали пытаться сбежать или сошли с ума от страха. Классика.