— Что ты предлагаешь, Михаил? — спросила Элизабет, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не только усталость, но и живой интерес. — Устроить засаду?

— Нет. Хуже. Или лучше, смотря как посмотреть, — ответил я. — Я хочу провести вскрытие.

— Вскрытие? — не понял фон Штейн. — Что это значит?

— Это значит, что я хочу разобрать одну из этих тварей на запчасти, — пояснил я. — Как я разбираю механизм, чтобы понять, как он работает. Я хочу изучить её. Найти её слабые места. Понять, из чего сделан её панцирь, как работают её мышцы, есть ли у неё внутренние органы, нервная система. Где-то, в этой уродливой конструкции, должен быть изъян. Любой механизм, даже биологический, имеет свои уязвимости. Нужно просто их найти. Мне нужна туша одного из этих монстров. Мне нужна лаборатория старого Альберика со всеми его склянками и инструментами. И мне нужна пара толковых ассистентов с крепкими желудками и острыми ножами.

Моё предложение повисло в воздухе. Я видел, как на лице барона отразилось отвращение. Копаться во внутренностях этой мерзости? Для благородного рыцаря это было немыслимо. Но Элизабет смотрела на меня иначе. В её глазах, уставших и полных мрака, медленно разгорался огонёк. Не надежды, нет. До неё было ещё далеко. Это был огонёк холодного, прагматичного расчёта. Она, в отличие от барона, поняла суть моего предложения.

— Вы её получите, барон, — наконец произнесла она, и её голос обрёл прежнюю твёрдость. Она впервые назвала меня по титулу не на официальной церемонии, а на военном совете, подчёркивая мой новый статус. — Тушу, лабораторию, людей. Делайте, что должны.

Она обвела тяжёлым взглядом всех присутствующих.

— Потому что, если мы не найдём ответ в ближайшие сутки, эта крепость падёт. Не от штурма снаружи, а от ужаса изнутри.

Подвал под лабораторией старого Альберика превратился в филиал преисподней, причём не в какой-то метафорический, а в самый что ни на есть натуральный, с полным набором сопутствующих спецэффектов. Вонь стояла такая, что слезились глаза и першило в горле. Это был густой, осязаемый коктейль из запаха аммиака, который источала вскрытая тварь, сладковатой вони гниющей органики и чего-то ещё, неописуемо чуждого, металлического и кислого одновременно. Воздух был настолько тяжёлым, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Если бы у кого-то хватило безумия этот хлеб съесть.

На огромном деревянном столе, наспех сколоченном плотниками из толстенных дубовых плах, лежала она. Туша убитого ночью монстра. Даже мёртвая, распластанная и обезображенная, она внушала первобытный, иррациональный ужас. Чёрный, маслянисто поблёскивающий в свете десятка сальных свечей хитин, зазубренные костяные лезвия, похожие на серпы самой Смерти, и безглазая, уродливая голова с клацающими жвалами, застывшими в последнем, беззвучном визге.

— Ну и мерзость, — пробурчала Брунгильда, и облачко пара вырвалось из её рта. В подвале было холодно, как в склепе. Моя новоиспечённая невеста-инженер, которую я вытащил из только что обустроенной ею комнаты, была, как и я, одета в промасленный кожаный фартук поверх своей обычной кольчуги. Её рыжие косы были туго убраны под тканевую повязку, а на лице не отражалось ни страха, ни отвращения. Лишь холодное, профессиональное любопытство. — В наших горах, под самыми корнями, водятся твари и похуже. Но эта… эта сделана неправильно.

Она была права. Это было не творение природы. Это было оружие. Биологическое оружие, собранное каким-то безумным, гениальным и абсолютно аморальным конструктором. Я, используя свои скудные познания в анатомии, оставшиеся со времён армейской санподготовки, и инженерную логику, пытался понять его конструкцию.

— «Неправильно» — это самое точное слово, — согласился я, подбирая с соседнего столика инструмент. Это был набор гномьих инструментов, которые Брунгильда притащила с собой. Они больше походили на орудия пыток инквизиции: пилы с мелкими зубьями, долота разной ширины, зажимы, способные удержать взбесившегося быка. — Приступим, леди Брунгильда. Пациент ждёт.

Мы работали как слаженная команда, хотя это был наш первый совместный проект. Я делал разрезы, а она, с её невероятным знанием материалов, оценивала структуру.

— Хитин, — бормотала она, ковыряя долотом край трещины от болта баллисты. — Не просто хитин, многослойный. Смотри, — она указала на срез. — Слой твёрдый, как обсидиан, потом слой вязкий, как смола, потом снова твёрдый. Он не ломается, он распределяет энергию удара. Чтобы пробить такое, нужен не просто удар. Нужен прокол под огромным давлением. Как шило в стопку пергамента.

Я тем временем, орудуя длинным, тонким ножом, пытался разобраться во «внутренностях». Картина была ещё более странной. Никаких привычных органов. Ни сердца, качающего кровь, ни лёгких, ни желудка. Вся грудная клетка была заполнена пульсирующей, студенистой массой отвратительного зелёного цвета, пронизанной сетью полупрозрачных трубок.

— Никакой кровеносной системы в нашем понимании, — бормотал я, скорее для себя, чем для неё. — Гидравлика. Эта зелёная дрянь не просто питает его, она приводит в движение конечности. Смотри, вот здесь, — я указал на основание костяного лезвия, — пучок этих трубок входит прямо в «мышцу». Это не животное. Это биомеханизм. Он не дышит, не ест в привычном смысле. Он работает на какой-то внутренней энергии. Как чёртов терминатор на органике.

— Терминатор? — озадаченно спросила гномка.

— Не обращай внимания — махнул рукой.

— Смотри, — Брунгильда, закончив с панцирем, ткнула своим долотом в пучок сероватых, похожих на пересушенные жилы, волокон, которые расходились от центра туловища по всему телу. — Похоже на нервы. Но они слишком толстые и жёсткие. Больше похожи на медную проволоку в кожаной оплётке. И смотри… они все сходятся в одной точке. Вот здесь.

Она указала на самое защищённое место на спине твари, там, где несколько толстых хитиновых пластин сходились вместе, образуя подобие горба. Это был самый толстый слой брони, который мы обнаружили.

— Помоги-ка, — скомандовала она, и мы вдвоём, кряхтя, навалились на огромный рычаг, который подсунули под одну из пластин.

С оглушительным треском, похожим на звук ломающегося дерева, пластина поддалась и отвалилась в сторону, обнажая то, что было под ней.

Мы замерли.

Под бронёй, в углублении, утопленный в защитную гелеобразную массу, лежал серовато-белый узел размером с мой кулак. Он слабо, едва заметно пульсировал в унисон с нашими собственными сердцами. От него, как кабели от серверной стойки, расходились те самые толстые «нервы».

— А вот и мозг — выдохнул я, сам не веря своим словам. — Или то, что его заменяет. Уязвимое место.

Брунгильда взяла длинный стальной щуп и осторожно ткнула в узел. Вся туша мёртвого монстра на столе дёрнулась в чудовищной, предсмертной конвульсии. Его ноги заскребли по столу, а жвала с лязгом сомкнулись. Мы отшатнулись.

— Определённо, это оно, — констатировала гномка, и в её глазах впервые за всё время мелькнуло нечто похожее на азарт. — Мы нашли выключатель.

— Нашли, — мрачно согласился я, измеряя толщину отломанной бронепластины. — Хорошая новость: мы знаем, куда бить. Плохая новость: эта точка прикрыта пятью сантиметрами многослойной брони, которая может выдержать прямой выстрел из баллисты. Да, будет запреградная травма, но я сильно сомневаюсь, что она убьёт эту тварь. Чтобы добраться до этого «выключателя», нам понадобится противотанковое ружьё. Которого у меня, к сожалению, нет. Мы в тупике.

Я устало опёрся о стол, чувствуя, как волна эйфории от находки сменяется глухим разочарованием. Мы вскрыли замок, но ключ от него, похоже, остался в другой вселенной.

— Тупик — это просто стена, в которой ещё не проделали дыру, — проворчала Брунгильда, подбирая с пола самый большой молот. — Значит, нам нужен бур побольше. Или взрывчатка посильнее. Дай мне время, и я придумаю, как проковырять эту скорлупу.