Второй удар был тихим, подлым и куда более страшным. Его обнаружили под утро. Один из моих стрелков, посланный на продовольственный склад за мешками для баррикад, вернулся бледный, как полотно.

— Барон… там…

Мы вошли в огромное, пахнущее мукой и сушёным мясом помещение. На первый взгляд всё было в порядке. Мешки с зерном стояли ровными рядами, с потолка свисали окорока. Но потом я увидел это. В дальнем углу, за штабелями бочек с солёной рыбой, зияла ещё одна дыра в полу. Она была меньше, чем остальные, и вела прямо в подвалы. А вокруг неё… всё было испорчено. Мешки были вспороты, и зерно смешалось с землёй и какой-то слизью. Бочки были пробиты, и рассол вытек, превратив пол в грязное болото. Окорока были сорваны и изгрызены, валяясь в грязи.

Это была не атака. Это была диверсия. Они не просто убивали. Они уничтожали наши драгоценные запасы. Они морили нас голодом. Я подошёл к одному из мешков. Из прорехи на меня пахнуло гнилью. Они не просто высыпали зерно. Они чем-то его заразили.

— Всё, что в радиусе десяти метров, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо. — Сжечь. Немедленно. И проверить каждый мешок, каждую бочку во всём складе.

Мы потеряли почти треть наших запасов муки и половину солёного мяса. В условиях осады это был смертный приговор, лишь отсроченный во времени.

Но самый страшный удар был нанесён по самому беззащитному месту в крепости. По лазарету.

Он располагался в отдельном, одноэтажном здании у западной стены. Там лежали раненые после прошлых стычек, больные, женщины, помогавшие лекарям. Это было место, которое даже по самым варварским законам войны считалось неприкосновенным.

Но для этих тварей не было законов.

Мы услышали крики. Не яростные боевые кличи, а полные ужаса и боли вопли беззащитных. Когда мы подбежали, дверь лазарета была выбита. Изнутри доносились звуки борьбы и тошнотворный хруст ломаемых костей.

Именно тогда я увидел настоящий героизм. У входа, перегородив проход своими телами, стояли трое. Трое орков из отряда Урсулы, которых она поставила охранять лазарет. Они были вооружены лишь своими секирами. Против них, пытаясь прорваться наружу, билась ещё одна тварь. Она была уже внутри, среди коек с ранеными, и теперь пыталась выбраться.

Орки не отступали. Они знали, что их секиры бесполезны против панциря. Но они стояли. Один из них, потеряв оружие, просто бросился на монстра, вцепившись в его жвалы своими мощными руками, пытаясь их разжать. Тварь мотнула головой, и орк отлетел в сторону, ломая шею от удара об стену. Второй, с яростным рёвом, нанёс удар секирой по сочленению ноги. Лезвие застряло в хитине. Монстр развернулся и одним ударом лезвия снёс ему полтуловища.

Остался один. Он был ранен, его плечо было разорвано. Но он не бежал. Он поднял свою секиру и, глядя прямо в безглазую морду чудовища, взревел:

— ЗА КРОВЬ И ЧЕСТЬ!

Он бросился вперёд, но не для атаки. Он бросился под ноги твари, подставляя своё тело под её удар, чтобы выиграть ещё несколько секунд. Чтобы дать нам время подтащить баллисту.

Мы успели. Выстрел в упор разнёс монстру голову. Но когда мы ворвались внутрь, было уже поздно. Лазарет превратился в бойню. А у входа, в луже собственной крови, лежали три зеленокожих героя, которые до последнего защищали тех, кого считали слабыми.

К рассвету всё стихло. Но это была тишина кладбища. Крепость перестала быть крепостью. Она превратилась в минное поле, где в любой момент под ногами могла разверзнуться земля и выпустить на волю очередное порождение кошмара. Люди боялись ходить поодиночке. Солдаты спали, не снимая доспехов, сбившись в кучи в самых больших залах. Каждый скрип, каждый шорох заставлял их вздрагивать и хвататься за мечи.

Психологическое давление было чудовищным. Мы выигрывали каждую отдельную стычку, но с треском проигрывали войну под собственными ногами. Тёмные эльфы даже не начинали штурм, а уже сеяли в наших рядах смерть, панику и отчаяние, превращая нашу твердыню в нашу же тюрьму. Война за стены ещё даже не началась, а мы уже проигрывали войну за землю под ногами.

Экстренный военный совет собрался в главной башне донжона. Воздух в зале, обычно наполненный запахом воска от карт и старой кожи, сегодня был густым и кислым. В нём смешались запахи пролитого вина, нервного пота и удушливой, всепроникающей безнадёжности. Победный дух, который мы с таким трудом выковали в горниле прошлой битвы, испарился без следа, улетучился, как дым от потухшего костра.

Лица у всех были мрачными, похожими на высеченные из серого камня маски. Барон фон Штейн, обычно невозмутимый, как скала, сидел, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Сир Гаррет, сменивший на посту коменданта павшего героя, выглядел постаревшим на десять лет. Даже Урсула, чьи орки проявили сегодня чудеса храбрости, молча скалила клыки, и в её глазах горел холодный огонь скорби и ярости. Элизабет сидела во главе стола, прямая, как струна, но под её глазами залегли тёмные, похожие на синяки, тени.

— Мы не можем так продолжать! — тишину взорвал барон фон Штейн. Он с грохотом ударил закованным в латную перчатку кулаком по дубовому столу. Бокалы подпрыгнули, расплескивая вино. — Это не война! Это какая-то проклятая бойня! Мои люди боятся спуститься во двор! Они боятся сходить в сортир, потому что не знают, не вылезет ли из дыры очередная тварь! Каждую ночь мы теряем солдат, лошадей, припасы! Что это за чудовища⁈ Откуда, во имя всех преисподних, они взялись⁈

Его крик, полный праведного гнева и бессилия, повис в воздухе. Он был солдатом, привыкшим сражаться с врагом, которого видит. Он знал, как держать строй, как штурмовать стены, как рубить в конном строю. Но как сражаться с врагом, который нападает из-под твоих собственных ног? Как воевать с самой землёй?

— Это магия, — тихо, почти шёпотом, произнесла Лира. Она стояла в тени у стены, и её голос, лишённый обычной насмешливой нотки, звучал как шелест сухих листьев на могиле. Все взгляды обратились к ней. — Грязная, древняя. Они не призывают их откуда-то. Они их не создают в привычном смысле. Они их… выращивают.

— Выращивают? — переспросил сир Гаррет, его густые брови сошлись на переносице. — Как… как грибы?

— Именно, — кивнула кицуне, и её хвосты нервно дёрнулись. — Как ядовитые грибы в тёмном, сыром подвале. Они находят подходящее место, узел силы земли, и засеивают его спорами, окроплёнными жертвенной кровью. А потом просто ждут, пока кошмар созреет и прорвётся на поверхность. Это оружие террора, созданное не только для убийства, сколько для того, чтобы свести нас с ума.

В зале снова повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем прежде. Объяснение Лиры не принесло облегчения. Наоборот, оно сделало угрозу ещё более чудовищной, иррациональной.

— И наши винтовки против них бесполезны, — добавил я, нарушая молчание. Все повернулись ко мне. Я чувствовал на себе их взгляды, полные отчаянной надежды. Надежды на то, что у «Инженера Войны» есть очередной фокус в рукаве. Но сегодня у меня не было фокусов. — Хитиновый панцирь слишком прочный, многослойная броня. Мои болты просто отскакивают. Баллиста их берёт, но она слишком громоздкая и медленная. Пока мы подтащим её к одной дыре, твари вылезут в трёх других местах. Нам нужно либо оружие гораздо большего калибра, либо… что-то принципиально иное.

Я смотрел на их растерянные, осунувшиеся лица. Они были командирами, воинами, политиками. Они привыкли сражаться с врагом, которого понимают. С эльфом, орком, человеком. У того есть оружие, доспехи, тактика. Но как сражаться с этим? С живым оружием, выросшим из-под земли, которое не подчиняется законам физики и тактики?

И тут в моей голове, привыкшей искать не мистические, а технические решения, что-то щёлкнуло. Я думал не как солдат. Я думал, как инженер.

— Чтобы победить врага, нужно его понять, — сказал я, медленно поднимаясь со своего места. Мой голос прозвучал неожиданно твёрдо и уверенно в этой атмосфере всеобщего уныния. — Мы пытаемся разбить молотком стену, не зная, из чего она сделана. Это глупо.