Мы навалились на эту адскую машину. Она была чудовищно тяжёлой. Колёса со скрипом проворачивались на каменном полу. Мы катили её сквозь хаос. Мимо проносили раненых, чьи стоны тонули в общем грохоте битвы. Мы были маленьким островком порядка и цели в этом океане безумия.

Мы успели как раз вовремя.

Когда мы, обливаясь потом и срывая дыхание, выкатили «Мясорубку» на площадку перед главными воротами, раздался оглушительный, протяжный треск. Это не выдержали дубовые балки. Словно кости они ломались под последним, особенно яростным ударом тарана. Огромные, окованные железом створки с грохотом разошлись в стороны, вздымая облака пыли и щепок.

На мгновение воцарилась тишина. А затем в пролом, ревя, визжа и стрекоча, хлынула смешанная, бурлящая толпа. Впереди неслись хитиновые твари, за ними, прикрываясь их бронированными спинами, бежали тёмные эльфы, их длинные, изогнутые клинки жадно поблёскивали в свете пожаров.

— Разворачивай! — заорал я. — Прямо в пролом!

Мы развернули «Мясорубку» лицом к этому потоку смерти. Я встал за ней, мои руки сами легли на гашетку и рычаг привода.

— Брунгильда! Давление!

Моя невеста, не говоря ни слова, подскочила к огромному резервуару и со скрежетом повернула массивный бронзовый вентиль. Раздалось оглушительное, нарастающее шипение. Воздух под чудовищным давлением хлынул в систему. Стрелка манометра, который я приладил сбоку, прыгнула в красную зону.

— Давление на пределе! — крикнула она, отскакивая в сторону. — Если рванёт, нас даже хоронить не придётся!

Я не слушал её. Я смотрел на врагов, которые были уже в тридцати метрах. Я видел их искажённые яростью лица, их голодные глаза.

— Ну, давай, детка, — прошептал я, обращаясь не к Брунгильде, а к своему творению.

Я с силой нажал на гашетку и со всей яростью, что была во мне, навалился на рычаг, начиная его вращать.

Блок стволов с безупречной лёгкостью провернулся. Механизм подачи с лязгом дослал первую порцию из шести болтов. И с оглушительным, рвущим уши шипением, похожим на предсмертный вздох ледяного дракона, они вырвались наружу.

Это был не звук выстрела. Оглушительное, непрерывное шипение, похожее на предсмертный вздох дракона, смешалось с сухим, механическим треском вращающегося блока стволов и лязгом подающего механизма. Это была музыка новой эры. Музыка промышленного убийства. И она была прекрасна в своём ужасе.

Первые ряды врагов, хлынувшие в разбитые ворота, просто перестали существовать, превратились в облако из ошмётков плоти, хитина и разорванного в клочья металла. Я видел, как болт попадает в грудь хитинового монстра. На мгновение ничего не происходило, а затем тварь раздувалась изнутри, как перегретый паровой котёл, и взрывалась фонтаном зелёной гемолимфы и дымящихся внутренностей. Я видел, как очередь из шести болтов попадает в плотный строй тёмных эльфов, и там, где только что были закованные в чёрную сталь воины, оставался лишь прогал, коридор, выстланный кровавой кашей.

Я не целился. В этом не было нужды. Я просто вцепился в рукоятку и водил стволами из стороны в сторону, как садовник поливает газон из шланга. Только вместо воды у меня был ливень из закалённой стали, а вместо газона живая, напирающая масса врагов. Пролом ворот, который секунду назад был для них входом в нашу крепость, дорогой к победе, превратился в узкую горловину гигантской мясорубки.

— Клянусь бородой моего прадеда… — донёсся до меня сквозь грохот изумлённый голос Брунгильды. Она стояла рядом, прикрываясь стальным щитом от случайных стрел, и её глаза, широко раскрытые, отражали адское пламя, бушующее за воротами. — Михаил… что ты создал?

— Я создал эффективность, — Мои мышцы горели от напряжения, пот заливал глаза, но я не останавливался. — Чистую, дистиллированную эффективность!

Враги, напиравшие сзади, в узком пространстве перед воротами, не видели, что происходит впереди. Они чувствовали, что сопротивление ослабло, что их товарищи продвигаются вперёд, и давили, давили, давили. Они сами, своей массой, своей яростью, толкали передние ряды в ненасытную пасть моей «Мясорубки». Крики ярости, с которыми они шли в атаку, сменились короткими, булькающими воплями ужаса и боли, которые мгновенно обрывались. Гора тел в проломе росла с каждой секундой. Это была уже не просто груда трупов. Это была чудовищная, пульсирующая баррикада из мяса, костей и искорёженного металла, которая сама по себе стала частью оборонительного сооружения.

Я видел, как в глазах тех немногих врагов, кто был достаточно далеко, чтобы видеть происходящее, но достаточно близко, чтобы не иметь возможности отступить, отражается первобытный, животный ужас. Они никогда не видели ничего подобного. Они были воинами, привыкшими к честному бою клинка против клинка, к магии, к тактике. Но это… это было не из их мира. Это была не война. Это была бойня. Холодная, безличная, механическая.

— Давление падает! — прокричала Брунгильда, ударив кулаком по манометру. Её голос был напряжённым, как натянутая тетива. —

— Нам хватит! — прорычал я, продолжая вращать рукоятку с удвоенной яростью. Я видел, что напор врага начал ослабевать. Те, кто был сзади, наконец-то поняли, что впереди не прорыв, а могила. Они начали пятиться, натыкаясь на своих же. Я выжимал из своего творения все соки, всё, на что оно было способно. — Скорее болты кончатся!

Я вёл огонь уже не по плотной массе, а по отдельным фигурам, которые пытались укрыться за горой трупов или отступить. Я хотел, чтобы они не просто отступили. Я хотел, чтобы они запомнили. Чтобы этот ужас впечатался в их генетическую память. Чтобы само название «Каменный Щит» вызывало у них дрожь и тошноту.

Внезапно болты стали вылетать из стволов уже не с яростным шипением, а с усталым, прерывистым кашлем. Блок стволов сделал последний, натужный оборот и замер.

И «Мясорубка» замолчала.

Наступившая тишина была страшнее любого грохота. Она обрушилась на нас, как вакуум, высасывая воздух из лёгких, заставляя уши звенеть от напряжения. Песнь «Мясорубки» оборвалась на самой высокой, самой яростной ноте, и в этом внезапном безмолвии звуки войны, до этого сливавшиеся в единый гул, вдруг обрели ужасающую, отвратительную чёткость.

Я слышал треск горящих балок на стенах. Слышал далёкие, хриплые крики раненых, которых пытались утащить с поля боя. Слышал булькающий стон эльфа, захлебывающегося собственной кровью где-то в горе трупов перед нами. И самое страшное — я слышал, как замерло дыхание сотен врагов, застывших в проломе.

На мгновение они остановились, ошеломлённые, не веря своему счастью. А затем, из их рядов, донёсся один-единственный, торжествующий, полный ненависти вопль:

— Адская машина сдохла! Вперёд! За матриарха!

Этот крик стал спусковым крючком. Замершая было волна взорвалась с новой, удесятерённой яростью. Они больше не шли на убой. Они шли мстить. За своих павших товарищей, за свой унизительный страх, за это чудовищное, непонятное им оружие. Из-за горы тел, перепрыгивая через трупы и раненых, вырвался новый, ещё более яростный поток чёрной стали.

— Она не сдохла, она просто устала! — прохрипела Брунгильда, и её голос был полон такого инженерного негодования, будто оскорбили не машину, а её родную мать.

Она с грохотом отбросила свой щит и, не обращая внимания на летящие в нашу сторону стрелы, бросилась к замолчавшему механизму.

— Что с ней⁈ — заорал я, отчаянно пытаясь разглядеть в дыму и сумерках, как быстро приближается враг.

— Заклинило! — выругалась она так грязно, как может выругаться только гномский механик, увидевший сломанный инструмент. Она с силой ударила по механизму огромным бронзовым молотком, который всегда носила у пояса. Раздался глухой, нездоровый звук. — Проклятье! Подающий рычаг! Его повело, чёртов кусок перекаленного дерьма!

Я посмотрел на рычаг. Он действительно застрял, войдя в паз лишь наполовину. Металл от чудовищного темпа стрельбы некисло так деформировался.