Орки Урсулы, обнявшись с гномами Торина, горланили какую-то дикую, гортанную боевую песнь, в которой слова тонули в яростном рёве. Они стучали по столам оловянными кружками, создавая оглушительный ритм. Солдаты герцогства, напрочь забыв о субординации и чинах, пили на брудершафт с моими стрелками, которые, опьянев от славы и вина, взахлёб рассказывали, как их «железные палки» косили врага. Это был праздник жизни посреди океана смерти. Первобытный, яростный и абсолютно искренний.

Меня, как главного виновника торжества, усадили на почётное место, рядом с Элизабет и бароном фон Штейном. Герцогиня молчала, лишь изредка делая глоток из своего кубка, но её присутствие действовало на окружающих отрезвляюще, по крайней мере, в радиусе пяти метров от неё никто не решался залезть на стол с плясками.

Меня поздравляли. Мне жали руку, хлопали по плечу так, что, казалось, хотели выбить из меня дух. Я улыбался, кивал, пил вино, которое мне постоянно подливали, но чувствовал себя экспонатом в музее. Человеком, который случайно забрёл на чужой праздник. Они видели во мне героя, спасителя. А я видел в них лишь людей, чей короткий миг радости был куплен ценой сотен жизней, которые я оборвал одним своим решением. Вот она разница между сержантом ВДВ и одним из тех, кто отдаёт приказы.

— Хорошая работа, парень, — пробасил фон Штейн, его голос был похож на скрежет камней. Старый вояка налил мне ещё вина из своего личного бурдюка — судя по запаху, это был какой-то гномий самогон, способный свалить с ног медведя. — Я воюю сорок лет, с тех пор, как у меня начали расти усы. Видел всякое. Но такого никогда. Сжечь целую армию в их собственном лагере… В этом есть стиль. Жестокий, но эффективный.

— Война вообще жестокая штука, барон, — ответил я, делая осторожный глоток. Гномья выпивка обожгла горло, как жидкий огонь.

— Это точно, — хмыкнул он. — Но одно дело рубиться мечами, глядя врагу в глаза. И совсем другое устроить ему крематорий с безопасного расстояния. Это… по-новому. И мне это, чёрт возьми, нравится. За твой стиль, барон!

Он впервые назвал меня по титулу, который я ещё даже не успел осознать, и осушил свою кружку. Я хотел что-то ответить, какую-нибудь циничную шутку, но в этот момент к нашему столу, расталкивая празднующую толпу, подбежал запыхавшийся всадник.

Это был разведчик из летучего отряда. Его кожаная куртка была порвана, лицо словно серая маска из пыли и пота, а глаза дикие, как у загнанного зверя. Он не обратил внимания ни на барона, ни на меня. Протиснувшись к столу, он рухнул на одно колено перед Элизабет и прошептал что-то ей на ухо, задыхаясь от бешеной скачки.

Улыбка, едва заметная, игравшая до этого на губах Элизабет, мгновенно исчезла. Её лицо стало жёстким, превратилось в ледяную маску. Она резко встала, опрокинув свой стул, который с грохотом упал на камни. Её голос, перекрывая шум пира, прозвучал как удар хлыста.

— Праздник окончен!

Музыка и смех оборвались так резко, словно кто-то перерезал невидимую струну. Сотни пьяных, весёлых глаз устремились на неё. В наступившей тишине был слышен лишь треск факелов.

— Разведка докладывает, — чеканя каждое слово, произнесла Элизабет, и её голос разносился по двору, отскакивая от стен. — Основные силы тёмных эльфов форсировали реку Громовую на севере. Они изменили маршрут, идут прямо на нас. С ними чудовища. Будут здесь через три, максимум четыре дня.

Мы только что уничтожили потрёпанную группировку в восемь тысяч. И праздновали это как величайшую победу. А на нас шла армия, в несколько раз больше.

Война вернулась. И на этот раз она пришла за нами всеми.

Три дня. У нас было три проклятых дня. Победное похмелье испарилось быстрее, чем утренний туман над долиной, усеянной пеплом. Крепость, ещё вчера упивавшаяся триумфом, теперь гудела, как растревоженный осиный улей. Но это был не гул паники. Это был тяжёлый, методичный гул работы. Каждый удар молота в кузнице, каждый скрип подъемного крана на стене, каждый окрик десятника во дворе отдавался в висках одним словом: «двадцать тысяч».

Я заперся в своей импровизированной мастерской, бывшем складе, который теперь пропах горячим металлом, машинным маслом и моим потом. Вокруг царил упорядоченный хаос, понятный только мне. На огромном верстаке были разложены чертежи, рядом громоздились детали того, что должно было стать моим следующим аргументом в споре со смертью. Пулемёт. Пока ещё примитивный, уродливый, работающий на пневматике с ручным приводом вращения блока стволов. На стрельбище моё детище показало себя великолепно, но она была слишком тяжелой, неповоротливой и требовала отдельный резервуар размером с огромную бочку гномов. Мне нужно было что-то легче. Что-то, что можно установить на стене или даже перетащить силами максимум трёх бойцов.

Я был поглощён работой, подгоняя напильником паз в подающем механизме, когда тень бесшумно отделилась от дверного косяка. Я не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Просто почувствовал изменение в воздухе, словно сквозняк принёс с собой запах лисьей шерсти и едва уловимый аромат каких-то восточных пряностей.

— У тебя есть минута, Михаил?

Я поднял голову, не отрываясь от детали. Лира. Глава шпионской сети кицуне стояла, изящно прислонившись к стене. На ней был тёмный, облегающий костюм из мягкой кожи, не стесняющий движений. Её шесть пушистых хвостов, обычно лениво покачивающихся в такт её мыслям, сегодня были напряжены и мелко подрагивали. А в её обычно насмешливых, изумрудных глазах, способных лгать искуснее любого дипломата, плескалась неприкрытая тревога.

— Для тебя две, — ответил я, откладывая напильник и вытирая руки промасленной ветошью. — Что-то настолько серьёзное, что вытащило тебя из твоей паутины интриг средь бела дня?

— Более чем, — она скользнула к столу, её движения были плавными и бесшумными, как у кошки, подкравшейся к птице. Она положила передо мной несколько листов тонкого пергамента, исписанных аккуратным, убористым почерком. — Мы закончили расшифровку приказов, захваченных у того гиганта в чёрном, которого прикончила Элизабет. Большая часть рутина. Графики поставок, списки личного состава, доклады о потерях. Но вот это… — она ткнула изящным пальцем с острым, идеально ухоженным ногтем в один из абзацев, — это совсем не рутина.

Я взял листы. Перевод был сделан на всеобщий, и я мысленно похвалил неизвестного лингвиста из команды Лиры. Взгляд скользнул по строчкам, и чем ниже он опускался, тем холоднее становилось у меня в груди.

Операция «Стилет». Сухое, почти канцелярское описание плана по внедрению агентов-ликвидаторов в ключевые опорные пункты герцогства. Внедрение под видом беженцев, спасшихся от войны. Задача: саботаж военных производств, сбор информации о технологиях и… ликвидация ключевых фигур военного и политического руководства.

Кровь в моих жилах, казалось, превратилась в ледяную воду.

— Беженцы… — тихо сказал я, и перед глазами встала картина: колонна измученных, грязных людей и нелюдей, которую мы несколько дней назад впустили в крепость. Женщины, старики, дети… Я сам настоял на том, чтобы им дали убежище.

— Именно, за последние дни их прибыло очень много — кивнула Лира, и её уши тревожно дёрнулись. — Я приказала своим бойцам проверить их. Тихо, без шума. Большинство действительно несчастные, потерявшие всё. Их истории правдивы, их горе неподдельно. Но среди них есть те, чьи легенды не сходятся. Десять, может, пятнадцать человек. Но в целом идеальное прикрытие. Кто заподозрит плачущую чумазую девушку? Или старика, который едва стоит на ногах и благодарит за миску похлёбки?

— Твою мать, — вырвалось у меня. Я провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами щетину и холодный пот. — Они уже внутри. Под самым носом.

— Они не просто внутри, Михаил, — её голос стал тише, почти шёпотом, и от этого шёпота по спине пробежал мороз. — Они уже действуют. Мои люди этой ночью перехватили почтового голубя, выпущенного из крепости. В донесении, которое мы едва успели вскрыть, говорилось… — она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза, — … говорилось, что «Инженер Войны» уязвим, его охрана недостаточна, и он скоро будет устранён.