Инженер Войны. Так они меня называли.

Я молча смотрел на свои руки, перепачканные маслом и металлической стружкой. Я готовил оборону от врага снаружи. Я строил катапульты, проектировал пулемёты, рассчитывал траектории. Я готовился встретить двадцатитысячную армию у стен. А самая главная угроза, оказывается, уже давно ела наш хлеб, пила нашу воду и, возможно, прямо сейчас точила клинок, предназначенный для моих рёбер. Война внезапно обрела новое, куда более грязное и личное измерение.

Я шёл по главному двору крепости, направляясь в арсенал. Нужно было лично проверить состояние катапульт и проконтролировать, как идёт подготовка «Дыхания Дракона». Солнце стояло высоко, его лучи, пробиваясь сквозь дым кузниц и строительную пыль, рисовали на брусчатке золотые полосы. Жизнь кипела. Солдаты таскали камни, укрепляя повреждённый участок стены, гномы ссорились с плотниками из-за качества древесины для новых щитов, а из полевой кухни разносился запах похлёбки и свежего хлеба. Обычный день в крепости. Но для меня мир изменился.

Информация Лиры легла на мозг холодным, ядовитым компрессом. Каждый звук, каждый взгляд теперь проходил через фильтр подозрения. Мой старый армейский опыт, дремавший под слоем инженерных расчётов, проснулся и оскалился. Я снова был не в крепости-союзнике, а на вражеской территории. И врагом мог оказаться кто угодно.

Вот та молодая женщина, что несёт вёдра с водой от колодца. Почему она так напряжённо смотрит в мою сторону? Простое любопытство к «герою» или оценка дистанции для броска ножа? А тот старик, что сидит в тени и чинит рыболовную сеть? Не слишком ли хорошо он сжимает в руках нож для резки верёвок? Паранойя — плохой советчик на войне, она сжигает нервы и ведёт к ошибкам. Но сейчас она казалась единственно верной реакцией. Я чувствовал себя так, словно иду по минному полю, где каждая мина улыбается тебе и желает доброго дня.

Я почти дошёл до арсенала, мысленно прокручивая варианты, как выявить шпионов, не вызвав при этом паники и охоты на ведьм, когда тихий, но настойчивый оклик заставил меня остановиться.

— Мастер!

Я обернулся. Из густой тени, отбрасываемой казармами, выскользнула Кайра. Моя неко-стрелок, тень и талисман моего отряда. Обычно её появление сопровождалось тихим мурлыканьем или игривым движением хвоста. Но не сегодня.

Что-то в её виде было глубоко, фундаментально неправильно. Она была в своей обычной подогнанной кожаной броне, но вся её поза кричала об опасности. Бархатные ушки, обычно чутко ловившие каждый звук, были плотно, до боли прижаты к голове. Длинный, пушистый хвост не покачивался, а нервно, как хлыст, хлестал по её ногам. А её большие, зелёные, обычно полные любопытства кошачьи глаза превратились в узкие, хищные щели, в глубине которых горел холодный, первобытный огонь. Она встала чуть впереди, перекрывая мне дорогу, и из её горла вырвалось тихое, угрожающее шипение.

— Что такое, Кайра? — спросил я, всё моё тело мгновенно напряглось, как сжатая пружина. Рука сама легла на рукоять ножа, спрятанного под курткой.

— Запах, — прошептала она, и её маленькие ноздри затрепетали, втягивая воздух. Голос был низким, гортанным, в нём не было ничего человеческого. — Неправильный запах.

Она медленно, не сводя с меня глаз, обернулась и посмотрела в сторону лагеря беженцев, разбитого у восточной стены. Там, среди сотен измученных людей, я увидел знакомую фигуру. Та самая молодая женщина, которую мы спасли из разграбленного каравана в Волчьем ущелье. Та, что благодарила меня со слезами на глазах, прижимая к себе маленького сына. Сейчас она шла в нашу сторону, неся в руках небольшой глиняный кувшин. На её лице была улыбка полная благодарности и страдания. Она выглядела как жертва, как символ всех тех, кого мы защищали.

— Вон та женщина, — прошипела Кайра, и шерсть на её загривке встала дыбом. Она не сводила с приближающейся фигуры горящих глаз. — От неё пахнет ядом.

Мои мышцы мгновенно превратились в сталь. Я доверял инженерным расчётам, я доверял баллистическим таблицам. Но за последние недели я научился доверять инстинктам Кайры больше, чем докладам генералов. Если она говорит, что что-то не так, значит, мы уже по уши в дерьме, и оно вот-вот загорится. Я смотрел на хрупкую, беззащитную женщину, идущую к нам с кувшином молока, и видел перед собой змею, готовую к смертельному броску.

Женщина подошла к нам, и каждый её шаг отдавался в моих натянутых до предела нервах глухим ударом барабана. Она остановилась в паре метров, и я смог рассмотреть её вблизи. Хрупкая, почти прозрачная кожа, под которой просвечивали голубые жилки. Глубоко запавшие глаза, в которых, казалось, застыла вся скорбь этого мира. Потрескавшиеся губы, растянутые в слабой, благодарной улыбке. Она выглядела измождённой, сломленной, вызывающей лишь одно желание — прижать к себе, защитить от всех ужасов войны. Идеальная маскировка. Совершенное оружие, бьющее не по доспехам, а по состраданию.

— Господин Михаил, — её голос был тихим и мелодичным, как журчание ручья. Голос матери, поющей колыбельную. — Я… мы с сыном хотели вас отблагодарить. Вы спасли нас. Вы подарили нам жизнь. Я… я принесла вам немного свежего молока. Это всё, что у нас есть…

Она с поклоном протянула мне глиняный кувшин. В её глазах блеснули слёзы. Настоящие, искренние слёзы благодарности, как могло бы показаться любому другому на моём месте. Любой другой растаял бы. Любой другой с улыбкой принял бы этот дар, чтобы не обидеть несчастную беженку. Но я не был любым другим. Я видел, как напряглась Кайра рядом со мной, её тело превратилось в сгусток концентрированной ярости, готовой к прыжку. Я чувствовал ледяное, липкое прикосновение опасности, которое не спутаешь ни с чем.

— Спасибо, — сказал я, и мне стоило огромных усилий, чтобы мой голос прозвучал ровно и спокойно, а не прохрипел, как у приговорённого к смерти. — Но я не пью молоко. Аллергия.

Я сделал едва заметный шаг назад, увеличивая дистанцию. Это было стандартный вариант ещё с прошлой жизни, когда нужно было вежливо отказаться от сомнительного угощения. Её улыбка на мгновение дрогнула. Всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы маска треснула. В её глазах, до этого полных вселенской скорби, мелькнул холодный, как лёд, блеск недоумения, быстро сменившийся яростью. Она не ожидала отказа. Её сценарий, отработанный, вероятно, десятки раз, дал сбой.

— Вы должны… выпить, — прошипела она, и её голос изменился до неузнаваемости. Вся его сладость, вся мелодичность исчезла, уступив место змеиному шипению.

И в этот момент она атаковала.

Это было не движение испуганной женщины. Это был выверенный, молниеносный выпад профессионального убийцы. Она не просто бросила кувшин. Она швырнула его мне в лицо, заставляя инстинктивно дёрнуться и закрыться. А пока моё внимание было отвлечено летящей керамикой, её тело уже двигалось. Рука, до этого покорно державшая кувшин, метнулась к рукаву её потрёпанного платья.

Кувшин с дребезгом разбился о камни у моих ног, обдав меня брызгами. Но я уже не смотрел на него. Я смотрел на тонкий, как игла, стилет, блеснувший в её руке. Чёрное, матовое лезвие, без единого блика. Оружие, созданное для одного, тихого и смертельного удара. И этот удар был нацелен мне под рёбра, в сердце. Классический, быстрый, неотразимый для неподготовленного человека удар.

Но моё тело среагировало раньше, чем мозг успел отдать приказ. Я не отпрыгнул назад, разрывая дистанцию. Я сделал то, чего она никак не ожидала. Я шагнул ей навстречу, в мёртвую зону, уходя с линии атаки.

Моя левая рука отбила её запястье в сторону. Я почувствовал, как хрустнули её тонкие кости. Одновременно моя правая, сжатая в кулак, нанесла короткий, жёсткий, отработанный до автоматизма удар ей в челюсть, затем снова левой в солнечное плетение. Она согнулась пополам, выдыхая воздух с громким, судорожным хрипом. Глаза, полные ярости, на миг остекленели от боли. Любой солдат после такого удара остался бы лежать на земле, пытаясь вдохнуть. Но она не была солдатом. Она была убийцей.