— Надо заняться болтами для винтовок!

— Перековать их все? — он посмотрела на меня, как на безумца. — На это уйдут дни! У нас их нет! У нас есть часы!

— Мы не будем перековывать. Это глупо и долго, — я схватил со стола кусок угля и на ближайшей ровной плите начал быстро рисовать. — Мы сделаем проще. И эффективнее. Мы даже не будем делать наконечники. Руды слишком мало. Мы сделаем сердечники. Маленькие, острые, как игла, сердечники. А потом будем вставлять их в стандартные стальные наконечники.

Я нарисовал в разрезе болт. Стальная оболочка и тонкий, как гвоздь, светящийся сердечник внутри, чуть выступающий на самом острие.

— При ударе сталь пробивает внешний слой, а сердечник делает всё остальное, — закончил я. — Это быстрее. Это экономит драгоценный материал. И это будет работать!

— Хитро, — признала гном. — Очень хитро. Гном бы до такого не додумался. Мы бы просто перековали всё заново, потратив в десять раз больше времени и материала.

Торин повернулся к своим гномам.

— Вы слышали барона! Забыли про винтовки! Все делаем наконечники! Мне нужны сотни таких сердечников к рассвету! И чтобы каждый был острый, как игла!

Ночь превратилась в лихорадочный, безумный спринт. «Вавилонская кузница» обрела новый, ещё более яростный ритм. Гул сотен точильных камней, на которых вытачивали крошечные, смертоносные сердечники. Частый, дробный стук молотков, которыми эти сердечники вбивали в раскалённые наконечники. Шипение металла, остывающего в чанах с водой.

Мы работали все. Я, Брунгильда, даже ратлинги, которые, преодолев страх, помогали таскать уголь и раздувать меха. К рассвету, когда первая серая полоса окрасила небо на востоке, у нас была первая партия. Двести болтов для винтовок и пятьсот для арбалетов. Немного. Катастрофически мало. Но это был шанс. Реальный, осязаемый, пахнущий металлом и озоном шанс.

Именно в этот момент с западной стены донёсся отчаянный крик часового, а затем пронзительный, режущий уши вой сигнального рога.

— ТВАРИ! ОНИ СНОВА ЛЕЗУТ! У ЗАПАДНЫХ КАЗАРМ!

Я схватил первую попавшуюся винтовку и десяток новых болтов.

— Брунгильда, продолжайте! — крикнул я, бросаясь к выходу. — А я пойду проверю нашу новую продукцию в деле!

Ночь была долгой. Длиннее, чем любая из тех, что мне доводилось переживать, даже в самых паршивых командировках в Чечне. После той вылазки к западным казармам сон бежал от меня, как чёрт от ладана. «Жало» сработало. Сработало идеально. Один болт, выпущенный из темноты, превратил несокрушимого хитинового монстра в дымящуюся, корчащуюся груду органического мусора. Победа была полной и безоговорочной. Но она не принесла облегчения. Потому что пока мы добивали эту тварь, из-под земли полезли ещё две. И ещё. Всю ночь крепость играла в смертельную игру «убей крота». Мелкие, но изматывающие атаки по всему периметру, которые заставили гарнизон не спать, тратить драгоценные силы и, что самое страшное, расходовать наш скудный запас новых болтов.

К рассвету мы уничтожили их всех. Но я-то понимал, это была лишь разведка боем. Проверка нашей реакции, выявление слабых мест. И теперь, когда солнце готовилось взойти, я знал, сейчас начнётся настоящее представление.

Рассвет подкрался к нам, как вор. Не было ни пения птиц, ни золотистых лучей, пробивающихся сквозь утреннюю дымку. Я стоял на самой высокой башне центрального донжона, превращённой в мой командный пункт. Рядом со мной, облокотившись на каменный парапет, застыл барон фон Штейн. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас казалось высеченным из гранита, а под глазами залегли тени усталости. Внизу, в тумане, крепость затаила дыхание. Десять тысяч душ, готовых к смерти.

Именно тогда мы их и увидели. Они появились не из тумана. Они сами были туманом. Чёрным, плотным, который медленно, но неумолимо заполнял собой весь горизонт.

Это была не орда варваров, несущаяся с дикими криками. То, что мы увидели, было страшнее. Это была армия, идущая в полном молчании. Профессиональная, дисциплинированная, двигающаяся как единый, отлаженный механизм. Тёмная река стали и ненависти, которая не неслась, а текла, обтекая холмы и рощи, заполняя собой каждую низину. Двадцать тысяч. Я не видел их всех, но я чувствовал их. Чувствовал, как дрожит земля под их мерной, безжалостной поступью.

— Святые предки… — выдохнул фон Штейн, и пар от его дыхания смешался с утренней изморозью.

В крепости воцарилась напряжённая, звенящая тишина. Каждый солдат был на своём посту, каждый лучник застыл у бойницы, держа стрелу наготове. Расчёты катапульт, укрытые за стенами, ждали моей команды. Мы ждали штурма. Ждали воя сигнальных рогов, криков, лязга стали, свиста стрел. Но ничего не происходило. Это было хуже, чем бой. Это была психологическая война.

А потом тишина взорвалась.

Это был не крик и не рёв сигнального рога. Это был грохот. Оглушительный, сокрушающий, словно небеса раскололись и рухнули на нас. Двадцать вражеских требушетов ударили одновременно. Первая волна обрушилась на стены. Каменная кладка, стоявшая веками, застонала и пошла трещинами. Я видел, как огромный валун, размером с корову, врезался в зубец стены, превратив его и стоявшего за ним лучника в облако каменной крошки и кровавого тумана. Одна из башен на восточной стене, получив три прямых попадания, медленно осела, рассыпаясь в облаке пыли и криков погребённых под ней заживо. Земля под ногами содрогнулась, как в лихорадке.

— Они начали, — констатировал барон фон Штейн, инстинктивно пригибаясь, когда над нашими головами со свистом пролетел ещё один валун.

— Нет, — мой голос был спокоен, хотя сердце колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. — Они только пристреливаются.

Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие морозным, пахнущим смертью воздухом, и прокричал в трубу, ведущую к нашим артиллерийским позициям, которые я предусмотрительно укрыл за внутренними стенами:

— Расчётам онагров! Командир Томас, слышишь меня⁈

— Слышу, барон! Ждём приказа!

— Цель — вражеские осадные машины! «Дыхание Дракона»! Залповый огонь по готовности!

— Есть залповый огонь по готовности!

Ответом мне был протяжный, натужный скрип натягиваемых канатов, а затем десять моих уродливых созданий одновременно плюнули в серое небо. Десять тяжёлых глиняных горшков, наполненных адской смесью Альберика, взмыли в воздух по высокой, идеально выверенной дуге. Я, не отрываясь, следил за их полётом в подзорную трубу. Они летели, как стая тёмных, смертоносных птиц, и я видел, как внизу, в рядах вражеских артиллеристов, на мгновение воцарилось замешательство. Они заметили ответный удар.

Горшки кучно упали среди осадных машин. На секунду ничего не произошло. Тишина, нарушаемая лишь свистом их собственных снарядов. А потом земля под их ногами превратилась в море жидкого огня. Смесь, которую мы разработали, была страшной штукой. Она не просто горела. Она прилипала ко всему, к дереву, к металлу, к плоти, и потушить её было невозможно. Деревянные рамы гигантских требушетов вспыхнули, как факелы. Раздались крики ужаса и боли, перекрывая даже грохот их собственных выстрелов. Я видел, как мечутся в огне тёмные фигуры, превращаясь в живые факелы. Наша артиллерийская дуэль началась. И первый раунд был нами.

Наш ответный удар застал их врасплох. На мгновение их артиллерийский обстрел ослаб, несколько машин замолчали навсегда, превратившись в гигантские погребальные костры. На стенах раздались редкие, хриплые ободряющие крики. Солдаты, только что вжимавшие головы в плечи, увидели, что враг не неуязвим. Что мы можем огрызаться. Это был крошечный глоток надежды в океане отчаяния.

Но тёмные не были теми, кого можно было обратить в бегство одной удачной атакой. И они использовали нашу маленькую победу против нас. Под прикрытием дыма от горящих машин, под непрекращающимся огнём катапульт, которые теперь били ещё яростнее, они двинулись вперёд.