— И у них получается, — тихо сказала она. — Я вижу это в глазах своих людей. Уверенность, появившаяся после последней победы, тает с каждым часом. Что мы можем этому противопоставить?

— Только одно, — я посмотрел на неё. — Работу. Пусть каждый будет занят. Укрепляйте стены, таскайте камни, чистите оружие, варите смолу. Чем меньше у них времени думать, тем лучше. А я… я им сейчас кое-что покажу.

Я подошёл к переговорной трубе, ведущей на южную стену, где под брезентом стояло моё главное сокровище.

— Урсула! Слышишь меня?

— Громче, чем хотелось бы, мастер!

— Твои «Железные Клыки» готовы?

— Они родились готовыми!

— Отлично. Выбери цель. Самую жирную. Командный шатёр, знаменосца, офицера на красивой лошадке. И дай один залп. Хочу напомнить этим ублюдкам, что они пришли не на парад.

Через минуту со стены донёсся сухой, отрывистый шелест двадцати пяти винтовок. Звук был не громким, почти потерялся на фоне шума ветра. Но я видел в трубу результат. В самом центре вражеского лагеря, где группа офицеров в блестящих доспехах собралась вокруг стола с картами, несколько фигур внезапно рухнули на землю. Их ряды на мгновение смешались. Это не нанесло им серьёзного урона. Но это был укол. Болезненный укол в самое сердце их самоуверенности. Я показал им, что даже такая дистанция для нас не проблема.

День сменился ночью. И стало только хуже. Равнина, до этого бывшая просто тёмным пятном, расцвела тысячами огней. Сотни костров казались насмешливым, уродливым отражением звёздного неба. Словно сами звёзды спустились на землю, чтобы осадить нас. Каждый костёр — это десяток, а то и два десятка врагов. И этих костров было так много, что они сливались в единое, дрожащее зарево.

Я не уходил с башни. Страх как зараза, и если командир показывает его, он распространяется быстрее чумы. Я должен был быть здесь. Спокойный, уверенный, всё контролирующий. Хотя внутри у меня всё сжималось в ледяной комок. Я снова и снова пересчитывал наши шансы. Сто пятьдесят винтовок. Десять катапульт. Две «Мясорубки» у ворот. Десять тысяч бойцов, из которых хорошо обученными можно было назвать от силы половину. Против двадцати тысяч вышколенных солдат. Расклад был дерьмовый.

Это затишье было обманчиво. Я чувствовал это кожей. Это была не тишина мира. Это была тишина перед прыжком кобры. Они не просто ждали. Они что-то готовили. Что-то, чего мы не видели. Что-то грязное и подлое.

Часы тянулись, как расплавленная смола. Солдаты на стенах менялись, их лица под светом факелов были похожи на серые маски. Они уже не перешёптывались. Они просто молчали, глядя на море вражеских огней. Враг не издавал ни звука. Ни песен, ни пьяных криков. Лишь ровный, низкий гул огромного, живого организма.

Я провёл рукой по холодным камням парапета. Две недели назад я был инженером в своём мире. Сегодня я барон, командующий обороной крепости на краю гибели. Я создал оружие, чтобы дать этим людям надежду. Но глядя на это море огня, я впервые за всё время задал себе вопрос: а что, если этой надежды будет недостаточно? Что, если всё, что я сделал — это лишь отсрочил неизбежное?

Хищник не спешил. Он наслаждался моментом. Наслаждался нашим страхом. И я знал, что когда он нанесёт удар, он будет целиться не в стены. Он будет целиться в самое сердце.

Первый удар пришёлся не по стенам. Он пришёлся по нашему чувству безопасности, по самой основе нашего мира, по твёрдой земле под ногами.

Глубокой ночью, когда крепость наконец погрузилась в тревожный, прерывистый сон, я всё ещё был на башне. Я не мог спать. Я сидел, прислонившись к холодным камням, и смотрел на море вражеских огней, пытаясь разгадать их замысел. Тишину нарушал лишь свист ветра в бойницах да храп часового, уснувшего на посту. Я не стал его будить. Все были на пределе.

И тут я это услышал.

Это был не звук. Это была вибрация. Низкая, утробная, прошедшая сквозь камень башни, сквозь мои кости, заставившая зубы заныть. Словно где-то в глубочайших подвалах мира проснулся гигантский механизм и с натугой провернул свои каменные шестерни. Я вскочил на ноги, вглядываясь в темноту двора. Ничего. Но вибрация повторилась, на этот раз сильнее, и к ней добавился звук. Скрежет. Отвратительный, царапающий звук, будто кто-то водил гигантским ногтем по стеклу. Звук шёл из-под земли.

Именно в этот момент земля во внутреннем дворе, прямо на главной площади, вздулась.

Это было самое противоестественное зрелище, которое я когда-либо видел. Не как от землетрясения, когда всё дрожит и трескается. Нет. Брусчатка, веками лежавшая на своём месте, начала медленно подниматься, образуя уродливый, пульсирующий холм. Камни скрежетали, швы между ними расходились, выпуская струйки пыли. Словно под кожей крепости проснулось нечто огромное, живое, и оно потягивалось перед пробуждением.

— Тревога… — хрипло выдохнул я, но мой голос утонул в оглушительном треске.

Холм лопнул. Камни, земля, обломки древнего фундамента разлетелись в стороны, как от взрыва фугаса. Из дыры в земле, извергая комья жирной, чёрной грязи, на поверхность вырвалось… оно.

Я видел много ужасов на своём веку. В Чечне я видел то, что нормальному человеку не должно сниться даже в самом страшном бреду. Но ничего подобного я не видел никогда. Это был ночной кошмар, сошедший со страниц Лавкрафта и воплощённый в хитине и стали. Гибрид гигантского скорпиона и бронированного таракана, размером с племенного телёнка. Чёрный, маслянисто блестящий в свете факелов хитиновый панцирь, казалось, поглощал свет. Множество тонких, суставчатых ног, как у сороконожки, быстро-быстро перебирали по земле, неся это чудовищное тело с противоестественной скоростью. Огромные, клацающие жвалы, способные, казалось, перекусить стальной брус. И вместо передних конечностей два длинных костяных лезвия, каждое размером с человеческий рост.

Тварь издала пронзительный, стрекочущий визг, от которого заложило уши и кровь застыла в жилах, и, не раздумывая ни секунды, бросилась на ближайших стражников, выбежавших из караульного помещения на шум.

Это была не атака. Это была резня.

Один из стражников, ветеран с седыми усами, с боевым кличем выставил вперёд копьё. Он был храбрым человеком. И он был мёртв. Тварь даже не замедлила ход. Одно из её лезвий мелькнуло в воздухе с такой скоростью, что глаз едва уловил движение. Раздался сухой треск. Копьё, его древко, а заодно и сам стражник вместе с его стальным нагрудником, были перерублены пополам. Верхняя часть его тела просто исчезла, отброшенная куда-то в темноту.

Паника была мгновенной и всепоглощающей. Солдаты, ещё секунду назад бывшие дисциплинированной боевой единицей, превратились в обезумевшую толпу. Они разбегались от этого ночного кошмара, который появился из-ниоткуда в самом сердце нашей цитадели. Их мечи оказались бесполезны. Я видел, как другой солдат нанёс отчаянный удар по панцирю твари. Меч со звоном отскочил, высекая сноп искр, словно ударился о наковальню. А в следующую секунду второе лезвие монстра пронзило его насквозь и с лёгкостью подняло в воздух, как насаженное на вилку насекомое.

Я понял их план. Вся эта армия снаружи, всё это психологическое давление… это была лишь ширма. Главный удар они нанесли изнутри. Враг был уже здесь.

Адреналин ударил в кровь, как разряд тока, выжигая остатки сна и оцепенения. Я был на стене, когда раздался визг и первые предсмертные крики. На мгновение мой мозг, привыкший к земной логике, отказался верить глазам. Но тело, натренированное годами службы, уже действовало.

— К бою! — заорал я, и мой голос, усиленный акустикой башни, прокатился над крепостью, как набатный колокол. — Всем стрелкам занять позиции на галереях! Внутренний двор! ВРАГ ВНУТРИ!

Я не стал ждать. Схватив свою личную, доведённую до ума винтовку, я бросился вниз по винтовой лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Камни под ногами были холодными и скользкими, но я не замечал этого. Перед глазами стояла картина резни. Я сбежал по лестнице в тот самый момент, когда тварь насадила второго стражника на своё костяное лезвие. Двор был хаотичным. Десяток солдат, преодолев первоначальный шок, пытались окружить монстра, но их атаки были жалкими и бесполезными. Их мечи со звоном отскакивали от чёрного панциря, не оставляя на нём даже царапин. Это было похоже на попытку зарубить танк перочинным ножом.