Орк хотел что-то возразить, но, встретившись со мной взглядом, лишь злобно засопел и промолчал.

Затем я повернулся к Йоргену.

— А ты виноват в оскорблении союзника и разжигании розни, что привело к остановке военного производства в военное время. Ты тоже получаешь неделю ночных смен. Будешь помогать орку таскать уголь.

Плотник открыл рот от возмущения.

— Но, барон! Он сломал…

— Он сломал инструмент, — перебил я его, — а ты чуть не сломал наш союз. Я не знаю, что хуже. Но знаю, что наказывать за это буду одинаково. А теперь… — я сделал паузу, обводя их обоих тяжёлым взглядом, — самое главное. С завтрашнего дня вы будете работать вместе. В паре. За одним верстаком. Йорген, ты научишь его обращаться с инструментом. А ты, — я повернулся к орку, — научишься его уважать. И если я услышу от вас хоть одно кривое слово… если я увижу хоть один косой взгляд… я не буду отправлять вас чистить сортиры. Я лично отведу вас обоих на стену. В первый ряд. Без винтовок. И вы будете отбивать штурм голыми руками. У меня всё. Вернуться к работе!

Я развернулся и пошёл к своему верстаку, чувствуя на спине их взгляды, полные ненависти. Толпа молча и быстро разошлась по своим местам. Грохот молотов возобновился, но в нём появилась новая, жёсткая нотка.

Я установил закон. Суровый, но, на мой взгляд, справедливый. Вопрос был в том, как долго он продержится. Я склеил треснувшую чашку, но трещина осталась. И я знал, что при следующем ударе она может разлететься на мелкие осколки, похоронив под собой всех нас.

Я сидел над чертежами, пытаясь оптимизировать клапанный механизм для нового, облегчённого пулемёта, но мысли разбегались, как тараканы. Голова гудела после разбора полётов с драчунами. Я чувствовал себя не командиром и не инженером, а надсмотрщиком на каторге, который пытается заставить заключённых разных мастей строить корабль, пока вокруг бушует шторм. Каждый мой приказ, каждое нововведение натыкалось на глухую стену из вековых предрассудков, профессиональной гордыни и тупой, упрямой ненависти. Я был чужим, выскочкой, и мне это давали понять на каждом шагу.

В этот момент дверь в мою мастерскую, которую я велел никому не заходить, отворилась с таким скрипом, словно её не открывали, а вышибли плечом. Я поднял голову, готовый выплеснуть накопившееся раздражение на очередного просителя или жалобщика.

Но на пороге стояла не просительница.

В проёме, очерченная светом из главного цеха, стояла гномка. По крайней мере, я так решил, хотя никогда раньше их не видел. Она была почти на две головы ниже меня, но сложена неплохо, прямые ноги, таллия, не слишком широкие для барышни плечи, крепкие, мускулистые руки, ни грамма лишнего жира. Всё в ней говорило о силе и практичности. Две тугие рыжие косы, толщиной с мой кулак и перехваченные простыми кожаными ремешками, падали на мощную грудь, затянутую в прочную кожаную куртку, надетую поверх кольчужной рубахи. Штаны из грубой кожи были заправлены в тяжёлые, подбитые железом сапоги. Её лицо, покрытое россыпью веснушек и едва заметной сажей у висков, было бы даже миловидным, если бы не тяжёлый, колючий и пронзительный взгляд умных серых глаз. Она не осматривалась с любопытством. Она оценивала.

Не говоря ни слова, она вошла, и её тяжёлая, уверенная походка заставила скрипеть доски пола. Она проигнорировала меня и без лишних церемоний подошла прямо к моему столу. Её взгляд скользнул по чертежам, затем она взяла в свои мозолистые, но на удивление ловкие пальцы прототип клапанного механизма, над которым я бился последние несколько часов. Она повертела его, взвесила на ладони, постучала по нему ногтем, который был коротким и чистым.

— Брунгильда, дочь клана Железного Молота, — наконец представилась она. Её голос был звонким, хотя я ожидал услышать что-то низкое и немного скрипучее. Но чувствовалось, девушка привыкла перекрикивать грохот кузни. — Твоя невеста.

Она произнесла это как констатацию факта. Не как приветствие, не как вопрос. Как будто зачитывала спецификацию детали. Я молча смотрел на неё, пытаясь переварить информацию. Вот значит как. Моя политическая жена. Мой «поводок» от гномьих кланов. Я ожидал увидеть кого угодно, не считаясь со словами старейшин: избалованную дочь вождя, хитрую интриганку, скромную деву, принесённую в жертву политике. Но я никак не ожидал увидеть… её, действительно знающего спеца.

— Твои допуски слишком свободные, мастер, — заявила она, возвращая деталь на стол с таким стуком, который ясно говорил: «это брак». Вот это поворот! А дамочка знает, что такое допуски⁉ — Утечка давления на третьем цикле непрерывной стрельбы будет достигать пяти, а то и семи процентов. Твой уплотнитель из кожи грифона, — она презрительно ткнула пальцем в мой чертёж, — размякнет и потечёт после сотни выстрелов. Нужна двойная манжета из чего-то более плотного.

Она говорила быстро, профессионально, её палец скользил по чертежу, безжалостно вскрывая все слабые места моей конструкции.

— И почему ты используешь винтовой зажим для крепления магазина? Это долго и ненадёжно. При вибрации он ослабнет. Рычажный эксцентрик будет надёжнее и в три раза быстрее при перезарядке в боевых условиях. А вот эта тяга… — она снова взяла деталь, — ты сделал её цельной для прочности, но не учёл возможность температурного расширения. После двух минут стрельбы её поведёт, и затвор может заклинить. Здесь нужна составная конструкция с компенсационным зазором.

Она замолчала, ожидая моей реакции. И, чёрт возьми, она была права. Абсолютно, убийственно права по каждому пункту. Я смотрел на эту невысокую, коренастую девушку, и во мне боролись два чувства. Первое, это острое, как укол, раздражение от её бесцеремонности. Она только что вошла и с порога разнесла в пух и прах мою работу. Но второе чувство, куда более сильное, было чувством глубокого, неподдельного уважения инженера к инженеру. Она видела не просто железку. Она видела, как она работает. Она видела, как она сломается.

— Меня зовут Михаил, — наконец сказал я, отодвигая в сторону чертежи и протягивая ей руку. — И добро пожаловать в команду, заместитель.

Она на мгновение удивлённо вскинула брови, явно не ожидая такого ответа. Затем она посмотрела на мою протянутую руку, на свою, перепачканную графитом, и, вместо рукопожатия, просто кивнула.

— Твой верстак — вон тот, у окна. Он самый светлый, — продолжил я. — И да, ты права насчёт эксцентрика. Я думал об этом, но не смог придумать простую конструкцию. Покажешь?

В уголке её губ, впервые за всё время, мелькнула едва заметная тень улыбки. Это была не кокетливая улыбка флиртующей женщины. Это была удовлетворённая ухмылка мастера, нашедшего достойного собеседника.

— Покажу, — коротко ответила она, и, без лишних слов, развернулась и направилась к указанному верстаку.

Я смотрел ей вслед и понимал, что гномы, желая приставить ко мне надсмотрщика, оказали мне самую большую услугу. Они прислали мне не поводок. Они прислали мне союзника. Возможно, единственного разумного во всей этой крепости, который говорил со мной на одном языке. Языке чертежей и здравого смысла. Моя «железная невеста» оказалась именно тем, что мне было нужно, партнёром.

К исходу вторых суток наша «Вавилонская кузница» преобразилась. Хаос никуда не делся, но он стал упорядоченным, управляемым. Он обрёл ритм. Это был ритм войны, ритм отчаяния, ритм гонки со временем. Детали, изготовленные по единым, бездушным, но абсолютно точным калибрам, лежали в деревянных ящиках, рассортированные и промаркированные. Больше не было «гномских» деталей или «орочьих». Были «деталь номер семь», «кронштейн типа Б» и «шток клапана».

Я выстроил всех мастеров, и людей, и орков, и гномов, в одну длинную, неровную линию, протянувшуюся через весь цех. Их лица были хмурыми, на них читалась усталость и затаённое недовольство. Они всё ещё не простили мне унижения, того, что я отобрал у них «искусство».

— Это конвейер, — объявил я, и мой голос, сорванный от постоянного крика, прозвучал хрипло, но твёрдо. — Забудьте о том, что вы делали раньше. Теперь каждый из вас выполняет одну, единственную операцию. И делает её до тех пор, пока я не скажу «стоп».