— Ширина направляющей затвора на три десятых миллиметра больше, чем паз в ствольной коробке, — констатировал я вслух, и мои слова повисли в воздухе.

— Чего-чего больше? — не понял один из плотников.

Я не стал отвечать ему. Я поднял голову и ледяным взглядом нашёл в толпе две фигуры.

— Урсула! Торин! Ко мне!

Они подошли, расталкивая остальных. Орчиха скрестив на груди руки, всем своим видом излучая нетерпение. Гном же набычившись, с выражением оскорблённой добродетели на бородатом лице. Они встали по обе стороны от верстака и тут же начали сверлить друг друга ненавидящими взглядами.

— Чей косяк? — прорычала Урсула, кивнув на винтовку.

— Мои мастера делают всё идеально! — тут же взвился Торин, его борода затряслась от возмущения. — Каждая деталь выверена до толщины волоса! Это твои зеленокожие варвары не умеют держать размер! У них вместо рук два молота!

— Мои воины куют сталь, которая рубит ваши горы, бородатый крот! — оскалилась в ответ Урсула. — А не царапают железки, как вы, ковыряясь в них по три дня! Если что-то не так, то это потому, что твои карлики сделали дырку слишком маленькой!

— Размер? — перебил я их, поднимая штангенциркуль. Я чувствовал, как во мне закипает холодная ярость. — А какой у вас «размер»? Вот такой? — я показал им большой палец. — Или вот такой? — я показал мизинец. — Или, может, размером с нос барона фон Штейна? Какой у вас эталон, мастера⁈

Они непонимающе уставились на меня, потом друг на друга. И в этот момент я понял всю глубину пропасти между нашими мирами. Это была не просто разница в технологиях. Это была разница в мышлении. Они не знали, что такое стандарт. Что такое допуск. Что такое взаимозаменяемость. Каждый «мастер» делал деталь так, как чувствовал, как его учили отец и дед, а потом подгонял её по месту напильником и молотком. Но это не работало, когда одну часть делал орк в одном конце цеха, а вторую гном в другом.

— Миллиметр, — сказал я медленно, чеканя каждое слово. — Это вот такая толщина, — я показал им на шкале крошечное деление. — А вы ошиблись на треть от этого. В мире механизмов это не ошибка. Это пропасть.

Я взобрался на пустой ящик, чтобы меня было видно всем. Гул в цеху окончательно стих. Десятки пар глаз, человеческих, орочьих, гномьих, все уставились на меня.

— С этой минуты, — объявил я громко, и мой голос зазвенел от напряжения, — ваши личные ощущения отменяются. Ваше «чувство металла» можете засунуть себе в сами знаете куда!! Ваше «искусство» и «песни стали» закончились! В этой кузнице больше нет мастеров! Есть только рабочие. И есть только одно мерило. Одно мерило для всех!

Я высоко поднял над головой штангенциркуль. Он тускло блеснул в свете горнов.

— Вот оно! Его слово — закон! И я — его пророк!

Я спрыгнул с ящика и подошёл к верстаку, где лежали эталонные детали, которые я сделал сам.

— К утру я сделаю для каждого типа деталей набор калибров. Проходных и непроходных. Это просто. — Я взял две пластины с отверстиями разного диаметра. — Если деталь проходит в это отверстие, но не проходит в это — она годная. Если она не проходит в первое или проваливается во второе — она идёт в переплавку.

Я обвёл взглядом их хмурые, недовольные лица.

— А «мастер», который её сделал, — добавил я, понизив голос до ледяного шёпота, — на неделю отправляется чистить сортиры. И мне плевать, орк он, гном или человек. Мне плевать на его боевые заслуги и на длину его бороды. Это при условии, что проживёт эти дни во время осады. Возражения?

Возражений не было. Было лишь глухое, возмущённое сопение. Я видел, как сжимаются кулаки у орков, как темнеют лица у гномов, как люди отводят глаза. Я не просто вводил новую технологию. Я совершал насильственную культурную революцию. Я отнимал у них то, чем они гордились — их индивидуальность, их мастерство. Я превращал их из творцов в придатки конвейера.

Я вводил тиранию. Тиранию стандарта. И они ненавидели меня за это. Но я знал, что только эта тирания даст нам шанс выжить.

Конфликт зрел, и он взорвался. Не как пороховая бочка, до этого нам было ещё далеко, а как перегретый паровой котёл, в котором слишком долго закручивали все клапаны. Я как раз отошёл в импровизированную лабораторию к старику Альберику, главному алхимику нашей крепости, чтобы проконтролировать новую партию «Дыхания Дракона». Мы бились над стабильностью смеси, и я, используя свои минимальные познания в химии из прошлой жизни, пытался объяснить ему концепцию флегматизаторов (замедлитель горения), пока он, в свою очередь, пытался доказать мне, что всё дело в правильной фазе луны.

Именно в разгар этого научного диспута до нас донёсся шум из главного цеха. Это был не привычный рабочий грохот. Это был другой звук. Грязный, яростный. В нём не было лязга стали, а были глухие, мокрые удары кулаков по мясу, рваные выкрики и рёв, в котором ярость смешалась с болью.

Производство встало.

Я вылетел из лаборатории, как пробка из бутылки. В центре цеха, в кругу из замерших рабочих, двое катались по полу, засыпанному опилками и металлической стружкой. Они осыпали друг друга неуклюжими, но тяжёлыми ударами, рыча и пыхтя, как два дерущихся пса. Один был здоровенным орком из отряда Урсулы, его зелёная кожа блестела от пота. Второй жилистым, но на удивление крепким человеком-плотником по имени Йорген, одним из лучших мастеров в крепости. Их уже пытались разнять, но без особого успеха, дерущиеся были в том состоянии, когда не видят и не слышат ничего вокруг.

— Растащить! — рявкнул я, и мой голос, усиленный акустикой огромного помещения, прозвучал как выстрел.

Пятеро моих стрелков, которые теперь были моей личной охраной везде и всюду, среагировали мгновенно. Четверо парней, не церемонясь, вклинились в толпу, схватили драчунов за руки-ноги и без особых сантиментов растащили в разные стороны, как двух щенков.

Когда их подняли на ноги, картина была неприглядной. У орка был разбит нос, и тёмно-вишнёвая кровь текла по его лицу, смешиваясь с потом и грязью. У Йоргена была глубоко рассечена бровь, и кровь заливала ему глаз, заставляя щуриться. Оба тяжело дышали, сверля друг друга взглядами, полными чистой, незамутнённой ненависти.

— В чём дело⁈ — спросил я, подходя к ним. Мой голос был ледяным. Я чувствовал, как десятки глаз смотрят на меня, ждут моей реакции. Это был тест. Тест моей новой власти.

— Этот зелёный ублюдок… — прохрипел плотник, выплёвывая на пол сгусток крови с опилками. — Этот дикарь… он сломал мой лучший рубанок! Мой рубанок, который мне ещё от отца достался!

Он ткнул дрожащим пальцем в сторону своего верстака. Там, на полу, лежал расколотый надвое инструмент. Рукоять из резного ореха валялась отдельно от стального лезвия, которое было выщерблено и погнуто.

— А этот беззубый червь, — прорычал в ответ орк, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони, — назвал меня тупым животным! Сказал, что таким, как я, можно доверять только дубину! Я просто хотел снять фаску с рычага! Быстрее, чем напильником!

Я перевёл взгляд со сломанного рубанка на орка, потом на плотника. И всё понял. Я видел эту сцену десятки раз в разных вариациях. В армии, на стройке, на заводе. Это была классика.

Проблема была не в рубанке. Инструмент был хороший, из дорогой, качественной стали, и мне было его жаль. Но настоящая проблема была не в нём. Проблема была в вековой, въевшейся в кровь ненависти. В презрении «цивилизованного» человека к «варвару»-орку. В непонимании орком, для которого любой инструмент, это просто кусок железа, ценности чужого труда и наследия. В том, что один считал другого тупым животным, а второй первого слабым, изнеженным червём.

— Оба виноваты, — отрезал я, и в наступившей тишине мои слова прозвучали как приговор.

Я подошёл к орку.

— Ты виноват в порче чужого имущества и производственного инструмента. Будешь отрабатывать его стоимость. Неделю, после основной смены, будешь таскать уголь для горнов и выносить шлак. Руками.