Герольд замолчал. Я медленно, чувствуя на себе взгляды тысяч глаз, опустился на одно колено. Деревянный помост скрипнул под моим весом. Это было странное чувство. Я, гражданин свободной страны двадцать первого века, преклонял колено перед аристократкой. Часть моего сознания вопила об абсурдности происходящего. Но другая, та, что прошла через ад этой осады, понимала — это ритуал, символ. Принятие на себя новых правил и новой, чудовищной ответственности.

Элизабет взяла из рук оруженосца меч. Это был не какой-то парадный клинок, инкрустированный камнями. Это был огромный двуручный меч барона фон Штейна. Его боевой меч. Солдаты нашли его в руках павшего героя и теперь передали его герцогине. Один этот факт придавал церемонии невероятную тяжесть и значимость.

Она подошла ко мне. Я чувствовал её тень, накрывшую меня. Она с трудом подняла тяжёлый меч.

— Именем герцога Ульриха, и кровью всех павших за эту крепость, я скрепляю этот указ, — её голос был твёрд, как сталь, и в нём не было ни капли девичьей нежности. Это был голос командира.

Холодное лезвие коснулось моего правого плеча. Я вздрогнул, но не от холода. Я словно почувствовал вес всех жизней, отданных за эту победу. Затем меч медленно опустился на моё левое плечо.

— Встаньте, барон фон Штольценбург.

Я поднялся. И в этот момент тишина взорвалась. Сухой, ритмичный, грохочущий. Солдаты, люди, орки, гномы, били эфесами мечей и рукоятками топоров по своим щитам. Этот звук был мощнее любого крика. Это был салют стали. Салют тех, кто выжил, тому, кто дал им этот шанс.

Я смотрел на их лица. На суровое, обветренное лицо Урсулы, которая скалилась в своей самой свирепой и одобрительной улыбке. На Торина, который медленно и важно кивал, поглаживая свою бороду. На моих стрелков, моих «железных парней», которые смотрели на меня с гордостью и безграничным доверием.

Я не чувствовал триумфа. Вместо этого на мои плечи легла тяжесть. Тяжесть этого титула, этого меча, этих взглядов. Барон фон Штольценбург. «Гордая крепость». Ирония судьбы. Всю жизнь я строил машины для разрушения, а теперь моим именем назвали крепость. И земли, которые ещё предстояло отвоевать. Этот титул был не наградой. Это был новый контракт. Новое техническое задание, написанное кровью. И я смотрел на восток, туда, где за серыми горами лежали оккупированные земли, мои земли, и понимал, что самая тяжёлая работа только начинается. Война не закончилась. Она просто перешла на новый уровень.

Позже, когда шум на площади окончательно стих, сменившись тихим гулом восстанавливаемой крепости, меня нашел один из личных гвардейцев Элизабет. Без лишних слов он проводил меня в ту самую комнату в главной башне. Ту самую, где она впервые предложила мне этот безумный политический брак.

Комната не изменилась. Всё та же спартанская обстановка полевого командира: карты на столе, прислонённое к стене оружие, узкая походная кровать. Лишь на столе, рядом с кубком вина, горела одна-единственная свеча, её пламя отбрасывало на стены длинные, дрожащие тени. Элизабет стояла у окна, спиной ко мне, глядя на раскинувшийся внизу двор, где даже в сгущающихся сумерках кипела работа. Она уже сняла доспехи, переодевшись в простое, тёмное платье без всяких украшений. В этой обстановке, без брони и регалий, она казалась почти хрупкой. Почти.

Я вошёл тихо, не желая нарушать эту минуту затишья. Она, должно быть, услышала мои шаги, но не обернулась.

— Церемония прошла хорошо, — сказала она в тишину, её голос был спокойным, но в нём слышалась глубокая усталость. — Люди воодушевлены. Им нужен был герой. И они его получили.

— Им нужен был символ, — поправил я, подходя ближе. — Символ того, что мы можем побеждать. Герои лежат в земле, вместе с сиром Гарретом и сотнями других.

Она медленно кивнула, соглашаясь.

— Ты прав. Как всегда, до отвращения прагматичен.

Наконец она обернулась. В её руке был свиток, скреплённый тяжёлой восковой печатью с гербом Вальдемаров. Она молча протянула его мне.

— Официальное согласие отца. Он пишет, что с радостью примет в семью «архитектора нашей победы». — В её голосе прозвучала лёгкая ирония. — Отец ценит результаты, а не происхождение. В этом мы с ним похожи.

Я взял свиток. Пергамент был тяжёлым, плотным и дорогим. Печать казалась раскалённой, хотя была совершенно холодной. Я смотрел на этот документ, официальное подтверждение моего нового статуса, и чувствовал его чудовищный вес. Барон фон Штольценбург. Звучало как бред, но это была моя реальность.

— Архитектор победы… — тихо повторил я. — Он бы так не писал, если бы видел результат работы наших разработок. Скорее уж, мясник.

— Война делает из нас всех мясников, Михаил, — отрезала она. — Кто-то машет мечом, кто-то нажимает на рычаг. Суть не меняется. Важен лишь результат. И наш результат, это то, что мы стоим здесь, а враг бежит, поджав хвост.

Она снова отвернулась к окну, обхватив себя руками за плечи, словно ей стало холодно.

— Я знаю, что это не тот брак, о котором мечтают в сказках, — её голос стал тише, потеряв командирские нотки. — В нём нет места романтике, стихам под луной и прочей чепухе, которую так любят трубадуры. Я не умею быть слабой и нежной. Война отучила.

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Но в нём есть кое-что поважнее. Доверие. Тотальное, абсолютное доверие, которое рождается только в бою, когда ты прикрываешь чью-то спину, а он твою. И общая цель. Выжить. Победить. Построить на этих проклятых руинах что-то новое. Я обещаю тебе быть верным союзником, Михаил. Не женой в привычном понимании этого слова, партнёром. Я никогда не ударю тебе в спину и всегда прикрою твой фланг. Наш союз будет выкован не из золота и красивых слов, а из стали и крови. И он будет крепче.

Я слушал её, и я понимал, что это самая честная, самая искренняя речь, которую я когда-либо слышал от женщины. Она не пыталась ничего приукрасить. Она говорила на единственном языке, который мы оба теперь понимали до конца, на языке войны.

— Этого более чем достаточно, — ответил я так же тихо. — Я тоже не мастер говорить стихами. Но я умею держать строй.

Она обернулась, и теперь смотрела мне прямо в глаза. Пламя свечи отражалось в её зрачках, и в них горел холодный, синий огонь.

— Ты готов к этому, барон? — спросила она, и в том, как она произнесла мой новый титул, была и лёгкая насмешка, и серьёзность. — Готов стать не просто мужем, но принцем-консортом? Делить со мной не только постель, но и бремя власти? Власть, это не только титулы и поклоны. Это бессонные ночи, это тяжёлые решения, это необходимость отправлять людей на смерть ради общей цели. Это грязь, интриги и предательство. Готов испачкать в этом руки по локоть?

Я смотрел на неё, на эту сильную, опасную, невероятно красивую в своей ярости и усталости женщину, которая предлагала мне не руку и сердце, а половину своего креста. И я знал ответ. Я знал его с того самого момента, как решил остаться и драться.

— Я готов ко всему, что поможет нам выиграть эту войну, ваша светлость, — честно ответил я.

Она смотрела на меня ещё несколько долгих секунд, словно пытаясь заглянуть мне в самую душу. Затем лёд в её глазах медленно, очень медленно начал таять. Уголки её губ дрогнули и впервые за всё время нашего знакомства сложились в настоящую, пусть и немного усталую, улыбку.

— Зови меня Элизабет, — сказала она. — Пора привыкать, мой дорогой будущий супруг.

На следующий день меня разбудил не грохот молотков, а настойчивый стук в дверь. Это был адъютант Элизабет, молодой дворянин с серьезным лицом и рукой на перевязи.

— Барон, её светлость созывает военный совет. Немедленно.

Слово «барон» всё ещё резало слух, как фальшивая нота. Но слово «немедленно» я понимал отлично. Через десять минут, наскоро умывшись и натянув свой новый, уже ставший привычно-неудобным камзол, я входил в зал совета.

Настроение здесь разительно отличалось от того, что царило неделю назад. Тогда в этом же зале сидели измученные, отчаявшиеся люди, пытавшиеся найти способ достойно умереть. Сегодня за столом сидели победители. Усталые, покрытые шрамами, но победители. Отчаяние сменилось деловой, сосредоточенной решимостью. Воздух был наэлектризован не страхом, а энергией. Энергией хищника, который зализал раны и теперь выбирает, куда нанести следующий удар.