Но Руна Плоти… Руна Плоти может. Это и есть её предназначение.

Я почувствовал, как во мне просыпается новое понимание. «Биоинженерия» — неправильное и некорректное название, это было творение жизни на самом фундаментальном уровне. Просто пришить ноги мало, нужно перепрограммировать саму суть этих тканей, заставить их «говорить» на том же языке, что и организм Локи.

С усилием, которое казалось невероятным, я проник разумом в границу стыка. Внутри моего видения я заметил, как золотистые узоры Локи и синие узоры новых ног взаимно отталкиваются, как два противоположных полюса у магнита. Я сосредоточился на самом тонком уровне — на уровне ДНК, на уровне белковых структур, на уровне тех самых молекул, которые определяют, что «своё», а что «чуждое».

Я начал работать. Сначала я создал мост из энергии между двумя частями. Тончайшие нити, неразличимые даже в моём видении, соединили золотистые и синие узоры. Затем я начал менять синие линии схемы, постепенно приближая их к золотистым. Я не стирал их полностью — это убило бы ткани — но я вносил изменения, как художник, корректирующий рисунок.

Я видел каждую аминокислоту, каждую пару нуклеотидов. Изменял белковые маркеры, которые иммунная система распознавала как чужие. Перепрограммировал гены, отвечающие за распознавание «своего» и «чужого». Это было как дирижировать оркестром, где каждая нота была отдельной молекулой, отдельной клеткой.

С каждым изменением сопротивление организма ослабевало. Я видел, как синие узоры медленно приобретают золотистые оттенки, как два потока начинают смешиваться, создавая новый, уникальный узор. Это был не просто симбиоз, это было рождение чего-то нового, третьего, что принадлежало и Локи, и волкеру одновременно.

Работа была невероятно тонкой. Одно неверное движение, одна неправильно изменённая молекула — и всё рухнет. Я чувствовал, как Звёздная Кровь стремительно утекает из моего резерва. Каждая капля шла на поддержание этого хрупкого баланса между жизнью и смертью.

— Лис, — прохрипел я, не открывая глаз, — вколи ещё один «Шаг Смерти», но вполовину дозы. Нам нужно удержать его сердце на пределе, чтобы организм не успел среагировать на изменения.

Я почувствовал, как Лис колеблется, но затем кивнула. Она поняла, что я вижу то, чего не видит она.

Я продолжал работать. Теперь я перешёл к нервной системе. Я видел, как нервные окончания в ногах, созданные мной ранее, пытались соединиться с нервами Локи, но встречали сопротивление. Я начал перепрограммировать саму нейронную сеть, создавая новые пути, новые связи. Это было как прокладывать дороги в незнакомой стране, где каждая непродуманная развилка могла привести к катастрофе.

Постепенно я чувствовал, как сопротивление ослабевает. Золотистые и синие линии схем всё больше смешивались, создавая новый, гармоничный узор. Я видел, как клетки начинают общаться, как иммунная система перестаёт воспринимать ноги как угрозу.

— Ами, — прошептал я, — подай мне волокна из его собственной кожи.

Она мгновенно поняла. Взяв небольшой кусочек кожи Локи, начал вытягивать из неё тончайшие волокна. Эти волокна я вплетал в стык, создавая мост из его собственных клеток между старым и новым. Это был последний штрих, последнее подтверждение для организма, что это действительно его часть.

И тогда произошло чудо. Я почувствовал, как сопротивление полностью исчезло. Золотистые и синие схемы полностью сплелись в один, гармоничный, прекрасный узор. Организм Локи принял новые ноги как свои собственные. Не как имплант, не как протез, а как часть себя.

— Стабилизируется, — прошептала Лис, её голос дрожал от изумления. — Показатели… они стабилизируются. Иммунная реакция… прекратилась.

Я открыл глаза. На мониторах красные линии медленно опускались в зелёную зону. Сердце Локи, хотя и билось всё ещё учащённо, работало стабильно. Его лицо перестало быть искажённым болью, на нём появилось выражение спокойного сна.

— Он… он принял их, — выдохнула Лис, глядя на мониторы. — Как ты это сделал?

Ответил не сразу. Я смотрел на Локи, на его новые ноги, которые теперь были не чужими, а его собственными. Пришло отчётливое понимание того, что мы только что переступили грань между жизнью и смертью, между возможным и невозможным.

— Я заставил его тело считать, что это его часть, — наконец выдавил я. — Изменил живые ткани, заставил их говорить на том же языке, что и его организм. Руна Исцеления лечит то, что есть. Руна Плоти создаёт то, чего не было.

Руки, дрожали от нервного напряжения. Похоже, что я только что научился творить жизнь. К добру или худу, но этот опыт изменит меня навсегда.

«Золотой Дрейк» лежал в медленном дрейфе, рассекая серые, словно ватные, тучи, нависшие над тёмными массивами Асиополя. Ветер, свободный и беспутный, как бродяга, хлестал по обшивке, заставляя корабль лениво покачиваться из стороны в сторону, но внутри, в его чреве, царила тишина. Тишина относительная, слагавшаяся из скрипа переборок и глухих, едва слышных шагов экипажа на верхней палубе.

Я только что вышел из лазарета, где оставил Лис и молчаливую Ам’Нир’Юн дежурить у постели Локи. Они сидели по обе стороны от него, два ангела-хранителя, одна с инъектором, другая — подпоясанная двумя саблями. Локи ещё не проснулся; под действием «Ведьмина корня» он мог проспать ещё несколько часов. Дыхание его было ровным, и это, пожалуй, было единственным добрым знаком. Нельзя было сказать, насколько удалась операция, покуда пациент не придёт в себя и не попробует встать на свои новые ноги. Но, по крайней мере, всё не закончилось немедленной катастрофой, и это уже было победой. Я молча кивнул своим спутницам и вышел за дверь, тотчас почувствовав, как свинцовая, многопудовая усталость наваливается мне на плечи.

Первым делом я спустился в трюм. Угол, отгороженный для моих редбёрнов, был тесен, и пахло там псиной, мускусом и сырым мясом. «Медвежатами» их теперь можно было называть разве что в шутку, из старой привычки. Все трое чудовищно выросли за эти недели, проведённые в Мёртвом Городе. Видимо, диета из некросов и их сущностных ядер пошла им на пользу. Они, конечно, ещё не дотягивали до размеров своей мамаши, встреча с которой едва не стоила мне жизни, но их шкуры теперь лоснились густым, красноватым мехом с ржавыми и седыми подпалинами. Хвосты удлинились, стали пушистыми, похожими на лисьи. Самый крупный из троицы, мой любимец, уже перевалил за полтора метра в холке, и когда он, завидев меня, встал на задние лапы, оперевшись передними о решётку, то смог заглянуть мне прямо в лицо. Он утробно рыкнул, приветствуя меня, и ткнулся своей огромной мордой в мою ладонь. Шерсть его была тёплой, жёсткой и колючей.

— Привет, красавцы, — пробормотал я, почёсывая его под мощной челюстью. — Еда есть? Вода чистая? Небось, скучаете по мамочке?

Они, разумеется, не умели говорить, но прекрасно понимали тон моего голоса и чувствовали моё настроение. Самочка, самая юркая и шаловливая, даже попыталась лизнуть мою руку своим длинным, шершавым языком. Я проверил баки с водой и контейнеры с кормом — всё было в порядке. Убедившись, что мои питомцы сыты и здоровы, я вышел, тщательно заперев за собой тяжёлую дверь трюма. Главное, чтобы они, чего доброго, не сожрали кого-нибудь из экипажа. Эти редбёрны были не обычные питомцы или боевые звери — они были частью моей стаи. А значит, и отвечать за их «шалости» предстояло мне.

Крошечная каморка у самой кормы, служившая мне каютой, встретила меня знакомым запахом дерева. Койка, вмонтированная в стену, маленький столик, рундук с личными вещами да узкий прямоугольный иллюминатор, через который виднелись всё те же серые, беспросветные облака. Я задвинул тяжёлый засов, отгородившись от остального мира плотной стеной из дерева, металла и одиночества. Рухнул в единственное кресло, которое жалобно скрипнуло подо мной, и достал бутылку с аркадонским джином, предусмотрительно прихваченную из кают-компании. Жидкость внутри была золотистой, как янтарь, и обещала мягкое, но верное забвение.