Когда же я закончил и попытался вернуться домой, к Лирии, меня задержали. Вождь, глядя на меня тремя маленькими глазками, заявил, что Клятва была лишь о том, чтобы пропустить меня к Храму, но в ней, видите ли, ничего не говорилось о возвращении. Я попытался было возразить, апеллировать к чести и здравому смыслу, но меня просто схватили. Болотники решили использовать меня в своих грязных целях. Они отрубили мне ноги, чтобы я не мог убежать, но оставили в живых — моя Руна Исцеления была им всё ещё нужна. Они заставляли меня ежедневно лечить их раненых и больных, угрожая убить, если я откажусь.

Несколько бесконечных лет я провёл калекой в плену. Мой резерв Звёздной Крови они исправно повышали, принося мне Растения и Минералы. Однажды эта беспросветная, унизительная жизнь на болотах так осточертела мне, что я решил отрубить себе руку со Стигматом, ставшим моим проклятием. Естественно, мне не дали этого сделать. Тогда я просто отказался исцелять их. Меня били, я лечил себя. Меня перестали кормить, начали пытать. Я исцелял себя, а потом перестал, решив, что проще умереть, чем влачить это жалкое, скотское существование.

Тогда болотники решили заменить меня. Маленький зоргх по имени Чор Комач показался им идеальным кандидатом на роль нового целителя. Но в их примитивном плане был один существенный изъян. Они не учли, что Восходящие Кир и Ами отправятся на поиски своего пропавшего товарища. Своему освобождению, когда я был уже на самой грани безумия, я был обязан чистому случаю, но это ничуть не умаляло моей бесконечной благодарности Киру из Небесных Людей известному, как Кровавый Генерал и Ам’Нир’Юн Арминтай-кер. Приставка к имени указывала на её принадлежность к тайпу Арминтай. Двое Восходящих застали меня в ужасном, нечеловеческом состоянии — без ног, истощённого до предела и не в себе, но всё ещё живого.

Несколько недель Лис лечила меня, колдуя над моим изувеченным телом с помощью своих земных препаратов и местной алхимии. Я пришёл в себя и даже начал помогать Соболю на «Золотом Дрейке», став кем-то вроде каптенармуса. Увы, ампутированные ноги не позволяли мне принять деятельное участие в Асиопольской экспедиции. Моё кресло-каталка было бы там лишь лишней обузой. Но я мог оставаться на борту «Золотого Дрейка», нести вахту и присматривать за командой, набранной из местных головорезов. Я снова был полезен. Я снова был жив. И я ждал своего часа, чтобы отплатить долг — и тем, кто спас меня, и тем, кто обрёк на такие мучения. Судьба всегда даёт шанс на реванш. Нужно просто подождать и научиться распознавать её знаки.

Кают-компания «Золотого Дрейка» была подобна острову уюта и роскоши. Контраст с унынием и хтонью которые мы оставили там, внизу, в развороченных кишках Асиополя, был просто сокрушительным. Здесь царил иной мир. Мир усталой, почти осязаемой тишины, пропитанной треском огня в камине, запахами костра и крепкой дымтравы которую курил Комач. Скупой свет плафонов ламп на солнцекамне выхватывал из полумрака бархатную обивку диванов и пылинки, лениво пляшущие в лучах света.

Я сидел на диване, вертя в руках стакан с янтарной жидкостью, аркадонского джина. Напротив, в инвалидном кресле, сидел Локи.

Он молчал, глядя куда-то сквозь меня, сквозь переборку, сквозь корпус корабля — туда, в пустоту, где когда-то была его жизнь. Я смотрел на него и видел не просто каптенармуса нашего отряда. Я видел всю историю Единства, вписанную в судьбу одного человека. Ему было пятьдесят семь, но морщины у глаз и седина на коротко стриженных светлых волосах могли бы принадлежать и восьмидесятилетнему старику. Лицо его, давно утратившее юношескую гладкость, покрывали старые, побелевшие шрамы пересекались с новыми, ещё багровыми. Лёгкая щетина, которую он сбривал раз в неделю, не скрывала усталых складок у рта. Голубые, когда-то наверняка ясные, глаза смотрели на мир с проницательной усталостью человека, который видел слишком много и давно перестал чему-либо удивляться. На левой руке, чуть ниже локтя, виднелся грубый, рваный шрам — память о дне, когда он сам пытался отсечь себе руку, чтобы избавиться от Стигмата.

Его ноги… Их не было ниже колен. Болотники, у которых он провёл в плену последние годы, оказались неумелыми, но настойчивыми хирургами. Со слов Лис я знал, что по ночам его мучают фантомные боли.

— Локи, — я нарушил тишину, и мой голос показался мне слишком громким. — Я не собираюсь требовать с тебя долг крови.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В нём не было ни надежды, ни отчаяния. Лишь внимание.

— Руна Плоть, которую я получил… она может дать тебе возможность снова ходить. Вернуть ноги. Но я ни разу её не использовал. Это terra incognita. Неизведанная территория. Если ты не готов к такому риску, мы можем подождать. Лис говорит, что когда я подниму Руну Исцеления до золотого ранга, я смогу не только тебе ноги отрастить, но и Соболю его глаз вернуть. Без всякого риска. Ты мне ничего не должен. Я ничего с тебя не возьму. Просто потому что ты один из нас.

Я сказал это и почувствовал себя глупо. Словно предложил нищему не хлеб, а билет в оперу. Слова о товариществе, о долге, о чести — они стирались, теряли свой вес в Единстве, где важна только Звёздная Кровь.

Локи молчал долго. Он взял со столика свой стакан, отпил немного. Его движения были медленными, экономными, как у человека, привыкшего беречь каждую каплю энергии.

— Я понимаю это, Кир, — наконец произнёс он. — Понимаю.

Его голос был хриплым, с лёгким, едва заметным акцентом, который не смогли вытравить ни годы, ни несчастья. Он кивнул, и это был не просто знак согласия. Это был жест человека, взвесившего все «за» и «против» с точностью аптекаря.

— Именно из-за этого мой долг перед тобой только что вырос.

Я нахмурился. В этом и был весь Локи. Торговец до мозга костей, даже когда речь шла о чуде. Он прошёл путь от раба-трэля до эксклюзивного поставщика Благородного Дома, потом снова упал на самое дно, став трэлем у болотников. Он выжил там, где ломались воины покрепче меня. Его сила была не в мышцах. Она была в умении считать. В коммерческой хватке, которая не давала ему совершить ни одной убыточной сделки. Он инстинктивно понимал, что в Единстве выживает не тот, кто быстрее машет мечом, а тот, кто хитрее и расчётливее. Плен закалил его характер до булатного звона, добавив цинизма и терпения.

— Ты не понял, — сказал я. — Долга нет. Это подарок.

— Подарков не бывает, Кир из Небесных Людей, — отрезал он. — Бывают инвестиции с отложенной прибылью. Ты предлагаешь мне не ноги, Кир. Ты предлагаешь мне свободу. Возможность снова стоять на ногах. Возможность однажды, если боги будут милостивы, найти моих дочерей. А за такое не расплачиваются ни деньгами, ни службой. Моя верность с твоим Копьём.

Он говорил спокойно, почти бесстрастно, но я видел, как напряглись жилы на его шее. Он умел прятать свои истинные чувства за маской деловой отстранённости. Это умение помогало ему торговаться.

— Если бы ты потребовал с меня клятву верности, — продолжил он, глядя в свой стакан, — или долю со всех моих будущих сделок, это был бы честный контракт. Долг, который можно измерить и однажды выплатить. Я бы стал твоим верным псом, твоим личным бухгалтером, твоим рабом, если понадобится. Но ты…

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел холодный блеск стали.

— … ты предлагаешь мне это даром. Из чувства долга перед «своими». А такой долг выплатить невозможно. Он нематериален. Он будет висеть на мне до самой смерти. Это самый крепкий поводок из всех, что только можно придумать.

Я молчал, ошарашенный его логикой. Я предложил ему чудо. Он вернул мне долговую расписку.

— Я готов рискнуть, — сказал он твёрдо. — С твоей новой Руной. Прямо сейчас. Чем раньше я снова встану на ноги, тем быстрее начну выплачивать свой долг перед тобой.

Он протянул мне свой стакан.

— Давай. Или ты боишься испачкать руки, лекарь?

В его голосе прозвучала насмешка, но это была не злоба. Это был вызов. Он проверял меня, как проверял бы качество товара перед покупкой или честность делового партнёра. Он хотел убедиться, что я понимаю всю тяжесть ответственности, которую на себя беру.