— Конечно… — пробормотал я, и эхо моего голоса показалось чужим и неуместным в этой стерильной тишине. Оказывается, я сказал это вслух.

Соболь, капитан «Золотого Дрейка», не нуждался в пояснениях. Он был человеком, привыкшим читать не слова, а ситуацию. Он шагнул на вторую площадку, и камень под его сапогом отозвался мягким свечением. Его лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, было непроницаемо. Он просто занял свой пост, как занимал его сотни раз на капитанском мостике.

— Как удобно-то, босс, — хмыкнул Чор. Он вытирал с ножа чёрную, вязкую дрянь, оставшуюся от Роршага, и выглядел так, будто проспал неделю в угольном мешке. — И нас как раз пятеро. Это всё больше похоже не на случайное совпадение, а на ловушку. Мабланобойка, как есть мабланобойка.

— Ты всегда видишь ловушку там, где находится дверь, зоргх, — отрезала Ами.

Она с усилием выпрямилась, опираясь на саблю, и заняла свою точку. Плита под её ногой вспыхнула, и в этом свете её лицо показалось высеченным из слоновой кости. Взгляд её был устремлён на Сферу, и в нём не было ни страха, ни надежды, только холодная оценка противника.

— Это не ловушка, — добавила Лис, вставая на третью платформу. Её голос был спокоен, голос учёного, констатирующего факт. — Это последний шанс. Последняя страница в инструкции по эксплуатации, вырванная и брошенная на пол.

Чор Комач пробормотал тихонько зоргское ругательство и молча шагнул на последнюю свободную плиту. Он не задал лишних вопросов, только тяжело вздохнул, и этот вздох сказал больше, чем любые слова. Вздох человека, который снова вынужден ставить на кон всё, что у него есть, подчиняясь чужой, непонятной игре.

Когда пятая позиция была занята, мир изменился. Пространство наполнилось гулом, который ощущался не ушами, а костями. Я почувствовал, как из Сферы готовится вырваться цунами — миллиарды аним, душ, рвущихся на свободу после тысячелетнего заточения. Это была не просто энергия; это была совокупность воль, надежд, страхов и воспоминаний. А ещё чувствовал катастрофическую нестабильность. Некоторые потоки уже начали распадаться, не исчезать, а рассыпаться на первоэлементы, как старая рукопись, обратившаяся в пыль на ветру. Я ощущал их затухающий ужас, их растерянность, их окончательное угасание.

— Я не до конца понимаю, что они сделали с А-генератором, — голос Лис прозвучал теперь не только в ушах, но и прямо в моём сознании, усиленный рунным контуром, соединившим нас. — Нам нужен управляющий когитор. Мощный искусственный разум, который будет стабилизировать и направлять потоки, фильтровать души, не давая им раствориться и не выпустив их все разом.

— У нас такого нет, — отрезал я. Мысль была резкой как выстрел. — Ближайший когитор на десантном боте, и его мощности не хватит даже на то, чтобы вскипятить чайник от этой штуки. Попробуем управлять процессом вручную. Распределим нагрузку.

Лис покачала головой, и её мысль ударила меня, как ледяная вода.

— Ручной режим не выдержит такой нагрузки. Система не предназначена для этого. Это всё равно что пытаться остановить лавину руками. Но… тут есть такая возможность. Аварийный протокол. Кто-то должен пожертвовать собой. Стать ядром нового когитора. Подключить своё сознание напрямую, чтобы оно стало процессором… Мозгом этой машины. Понимаешь?

Я понимал. Понимал слишком хорошо. Это была не жертва солдата на поле боя. Это было вечное рабство. Стать бессмертным, безличным стражем у врат чужого рая.

Ами, всё ещё слабая от ран, качнулась, но её голос был твёрд.

— Я готова стать ядром.

В это же время Соболь и Чор, два прагматика, два выживальщика, уже обменивались быстрыми, отрывистыми мыслями через контур. Как быстро они могут добежать до «Золотого Дрейка». Как далеко он сможет уйти. Сколько времени у них есть, прежде чем волна аннигиляции накроет сектор. Это не было предательством. Это был расчёт. Тот самый холодный расчёт, который и позволял нам выживать там, где другие гибли.

— Если мы не остановим процесс, все анимы будут уничтожены! — крик Лис был почти истеричным, паника учёного, видящего, как его мир рушится в соответствии с самыми страшными формулами. — Это спровоцирует А-прорыв такой силы, что нам не поможет даже золотой ранг!

И тогда все поняли. Убежать нельзя. Кто-то должен был остаться. Навсегда. Стать безымянным когитором, управляющим Чёрной Сферой. Процесс уже нельзя было остановить. Его можно было только возглавить. Или позволить ему уничтожить половину Октагона.

Времени на долгие прощания и пафосные речи, какие пишут в дешёвых романах, у нас не было.

Каждый, по-своему, предложил себя. Ами — с тихим достоинством воина. Лис — с отчаянием созидателя. Соболь и Чор просто замолчали, и в их молчании было больше готовности, чем в любых словах.

И тогда я вспомнил.

Гриви. Витория. Мою странную ментальную связь с ними в бане под заброшенным фортом легиона. Слова, сказанные давно, при других обстоятельствах: «Диги не умирают. Они меняют тела. Они помнят. Они возвращаются.»

Они не теряют память от инкарнации к инкарнации. Они сохраняют разум, как старый капитан хранит свои лоции. Они могут вселяться в мёртвые тела, преобразовывать их, управлять потоками А-энергии.

А Укос Ва, маленький проводник, лежавший в луже собственной крови, был одним из них. Он сам сказал: «Я видеть, как город пасть.» Он помнил.

Честь стать альфа-когитором, последним хранителем своего народа, должна была принадлежать ему. Это было не милосердие. Это была логика. Жестокая, военная логика, использующая все доступные ресурсы. Даже мёртвых.

Я выделил его тело ментальным фреймом.

Система, бездушная и древняя, ответила без промедления.

Отправлен запрос оператору.

Ответ получен.

Согласие оператора получено.

Статус подтверждён.

Инициирую процесс освобождения.

В целях безопасности покиньте помещение.

До старта процедуры: 60… 59… 58…

Мы вышли из зала, и это был не отход, не тактический манёвр, а медленный, почти ритуальный исход из места, где только что взвешивали на весах судьбу целого мира, а гирями были наши жизни. Никто не бежал. Бежать было некуда, незачем и, честно говоря, попросту не было сил. Выжатые до последней капли, Восходящие Копья брели по растрескавшемуся базальту.

За спиной Сфера, ставшая саркофагом и алтарём для маленького дига, разгоралась ровным, безжалостным белым светом. Светом, в котором не было ни тепла, ни божественного провидения. Холодный, хирургический свет абсолютной функции, свет механизма, исполняющего свою повседневную программу. Из неё вырывались сотни аним. Они не кричали, не плакали, не возносили хвалу. Они уходили. Молчаливой, светящейся рекой текли вверх, сквозь рваную рану в куполе, в ночное небо, которого не видели тысячу лет. Это было величественное и страшное зрелище — исход целого народа, превращённого в поток безмолвного света.

Мы нашли убежище в соседнем зале, не менее огромном, но более тёмном и потому более привычном. Громадные колонны, похожие на кости доисторических чудовищ, уходили во мрак. Никто не произнёс ни слова. Команда, связанная кровью и общей усталостью, действовала без слов, как единый израненный организм.

Соболь, хромая и опираясь на свой остывающий техномеч, как на посох, первым нашёл относительно чистое и защищённое место в нише за опрокинутой статуей какого-то древнего героя. Он не сказал ни слова, просто рухнул на каменные плиты и замер, уставившись в темноту. Старый солдат знал, что лучший способ пережить стресс — это найти свой угол и ждать, пока пройдёт первая волна шока.

Ами опустилась у колонны, аккуратно положив рядом свои сабли. Они лежали на пыльном полу, как спящие стражи. Она стянула перчатку и принялась медленно, почти механически, перевязывать рану на предплечье куском ткани, оторванным от своей туники. Её движения были точными и отстранёнными, будто она латала не собственную плоть, а чинила сложный механизм.