Лицо Ксюхи озарила хитрая, торжествующая улыбка.

— А то, что ты — обозначила она кавычки в воздухе пальцами, — всю прошлую неделю пытался с ним подружиться. Кормил с руки, чесал за ухом, пытался командовать: «Сидеть!», «Лежать!», «Ко мне!». Ты серьёзно думал, что я не пойму, что живу не с папой, а с каким-то чужим мужиком?

Тут я не сдержал короткого, глухого смешка. Вот он, прокол. Глупый, детский, но абсолютно железобетонный прокол легендарного Сумрака! Так облажаться мог только посторонний.

— Ну что, пап? — Ксюха подняла брови, добивая. — Оправдывайся!

Я покачал головой, признавая поражение. Сопротивляться было бессмысленно. Дело в том, что Марса купили для психики, как компаньона, как инструмент для прививания Ксюхе ответственности. Мы вместе выбирали ему корм, ходили с дочерью выгуливать пса. А ещё занимались дрессурой… Но самое главное — я, с полного одобрения Ксюхи, тренировал пса нестандартно. Вместо «сидеть» или «лежать» использовал абсурдные команды. Вместо «Дай лапу», например, Марс выучил команду «Фиолетовое!». Вместо «Голос!» — «Хасл, хасл, хасл!». В тот момент, семь лет назад, мне это казалось забавным.

— Ладно, — признавая её правоту, кивнул я. — Чем я ещё себя выдал?

Ксюха удовлетворённо кивнула.

— Сергей Кожугетович Шойгу, — усмехнулась она, отслеживая мою реакцию.

Тут уже я не сдержал улыбки. Команда «Сергей Кожугетович Шойгу!» для Марса означала «лежать».

— А вот, — торжествующе констатировала она. — Ты знаешь эту команду, а тот другой ты — не знает! Давай по-честному, па. Кто он такой?

Я тяжело выдохнул, осознавая, как сложно будет объяснить четырнадцатилетней дочери, что произошло со мной за эти несколько месяцев.

— Ксюш, сейчас я не могу всё объяснить, — честно сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты ведь веришь, что я перед тобой настоящий?

Ксюша, оценивающе прикусив губу, кивнула.

— То, что ты настоящий? Верю! А вот то, почему для тебя нормально, что твоя несовершеннолетняя дочь живёт в квартире с посторонним мужиком, — не понимаю. Ты можешь мне хотя бы намекнуть?

А Ксюха продолжила:

— Сначала я думала, ну, что у тебя женщина появилась. Смотри сам: ты взялся за ЗОЖ, в доме коньяка нет, а по утрам ты вообще бегать начал! — наслаждаясь моей реакцией, продолжала она изливать душу.

Я не торопил, наблюдая, как тает её мороженое.

— Потом начались совсем уж необъяснимые странности. Ты, ну, то есть он, называл меня только по имени — «Ксения» или «Ксюша». А Солнышком — никогда! А потом Марс окончательно убедил меня, что я не сумасшедшая.

Я слушал и внутренне гордился дочерью. Невероятная наблюдательность плюс умение надавить так, что даже оригинальный Сумрак занервничал. Если бы речь шла о ком-то из моих студентов, я бы представил её к награде или доверил бы ответственное дело Лизе Гагариной или, может, отправил под крыло сумасшедшей Апраксиной. Вся загвоздка в том, что сейчас речь о моей родной дочери.

— Хорошо, — вздохнул я, отводя взгляд куда-то в сторону сцены, где гремела музыка. — Давай начнём с другого. С чего ты вообще решила сбежать от мамы? Тебя кто-то обидел?

— Обидел? Нет, конечно! — замотала она головой. — Блин, пап, ну что ты, маму не знаешь, что ли? Вечно она со своим контролем, а тут, представляешь, я увидела, как она копается в моём телефоне!

— Она о тебе заботится, — попытался я оправдать бывшую супругу. — Тебе четырнадцать, Солнышко! А она твоя мама, ей положено волноваться.

Тут, правда, мой последний аргумент ушёл, мягко говоря, в молоко, о чём мне красноречиво сообщил взгляд Ксюхи.

— Что ты, что мама… Блин, пап, мне четырнадцать, я взрослею. У меня переходный период, но я ни разу не приходила домой пьяной. И не волнуйся, мальчика у меня тоже нет. Капец, да я вам даже повода никогда не давала! Дайте мне хоть немного простора для подросткового бунта, пожалуйста! Извини, но мне кажется, что в нашей семье я единственный взрослый человек!

— Но тут да, — признал я её правоту. — Иногда мне тоже кажется, что ты во многом мудрей меня.

— Вот видишь! — с торжеством просияла Ксюха. — Кстати, а где тот второй? Если уж теперь я в курсе вашей маленькой тайны, может быть, нас познакомишь.

Я тяжело выдохнул и достал из кармана «Конъюнктивит» — один из десятка имевшихся при себе бондовских гаджетов Часового.

— Смотри, — произнёс я и демонстративно нажал на кнопку включения. — Этот девайс называется «Конъюнктивит». Штука создаёт поле серого шума, он как-то хитро воздействует на мозг. Теперь к нам никто ближе пяти метров не подойдёт. Да и мы сами для них стали невидимки.

Парочка, сидевшая на соседней лавочке и, как и мы, созерцавшая вечернюю Москву, вдруг встала и спешно отошла. Да и вообще ближе чем на десяток метров по обе стороны стало свободно. И чтобы ещё больше продемонстрировать эффект и так округлившиеся глаза Ксюхе, во всё горло прокричал:

— Мэлс, я знаю, что ты нас подслушиваешь! Давай, выходи — я заново вас познакомлю!

— Значит, получается, вы… братья-близнецы из разных вселенных, — Ксюха, улыбаясь, переводила взгляд то на меня, то на Мэлса. — И выходит, у меня теперь два папы? Один — на каждый день, а другой — по праздникам?

— Дубликаты, — педантично поправил её Мэлс.

— Ну, теперь, когда ты в курсе и мы все замазаны, получается, что так! Как только объяснить это твоей маме… — рассмеялся я собственной шутке.

Надо отдать ей должное — Ксюха держалась молодцом. Она не перебивала, пока мы, сбивчиво и перескакивая с пятого на десятое, объясняли, как её вечно пьяный папа-писатель вдруг променял замызганную майку на мундир Часового. А заодно и как Первый Часовой этого мира, встретив здесь зеркальное отражение своей погибшей «Финки НКВД», решил сбежать, инсценировав гибель.

И у него бы всё выгорело. Если бы не два сюрприза. Две переменные в уравнении — «Чуваш» и «Комсомолка».

— А эти… как их… Чуваш и Пионерка…

— Чуваш и Комсомолка, — поправил я её.

— Ладно, ладно, Чуваш и Комсомолка, — она покорно кивнула. — Скажи мне, пап… Они, попав в чужой мир, решили скрыть смерть наставника и подсунуть вместо него левого человека… Они у вас гении? Или… ну, идиоты?

— Они — Часовые, Ксюш.

— Да я вон о чём! — она всплеснула руками, и в её жесте читалось отчаянное непонимание. — Пап, так нормальные люди не поступают! Это же чистые герои твоего «Red Machine»! «Слабоумие и отвага» — их девиз, да?

— Вообще-то, они не так уж плохи, — неожиданно вступился за них Мэлс. — Я, как Первый Часовой в отставке, решил, что стоит за ними понаблюдать.

А потом, повернувшись ко мне, он спросил:

— Они всё ещё расследуют дело того «туриста»?

Я кивнул.

— Да. И, я смотрю, у них пополнение. Двое новичков.

— Заря и Кузя. Девушка — из НКВД, парень — из Псковской космодесантуры.

— Космодесантуры? — переспросила уже Ксюха. — Чего?

За меня ответил оригинальный Сумрак.

— Наша Земля-1 довольно сильно опережает в технологическом развитии вашу Землю-505. Наш Советский Союз не развалился в девяносто первом, как у вас, и уже колонизировал Марс.

— Не «ваш Советский Союз», а теперь уже наш, — с усмешкой поправил его я. — Мэлс, вернуть всё взад не получится. Привыкай жить в этом мире, дружище, потому что я назад твою жизнь и личность Сумрака тебе не отдам!

— Извини. Оговорился, — смиренно принял он мою критику и усмехнулся её шутке.

— Погодите-погодите, — напомнила о себе моя дочь. — У меня ещё тыща мильёнов вопросов! А вот другие т-миры, их вообще сколько?..

Пока Мэлс отвечал на немилосердный град новых вопросов от Ксюхи, я, вспомнив о брошенной виталиканке, отлучился, пытаясь не думать о том, что будет, если я потеряю дочь Вектора, которую оставил без присмотра на добрые полчаса.

Признаться, вернулся я вовремя. Озябшая девчонка в цветастой куртке уже озиралась по сторонам, явно ища меня в толпе.