Нейроинтерфейс, подгрузив данные со спутникового кластера «Акватории», ещё издали распознал команду. Вид у них был, будто они только что вернулись не с вахты, а с курорта.

Кенджи «Самурай» Танака из японской префектуры Канагава японской САССР. Согласно сводке Шокальского, парень обладал каким-то углублённым талантом к телекинетическому зрению и металлокинезу — вплоть до тонкой трансмутации элементов до платины. В общем, умные слова, суть которых мне пока была до лампочки.

Рядом с ним, явно понтуясь, Матиас «Посейдон» Папаникос — грек с Крита из Эллинской ССР. С помощью ганта он удерживал перед катером невидимый поток, отчего тот казалось, будто бы левитирует над водой. Эти примечания оставил уже Бурлак, старший помощник Немо, с которым мне ещё только предстояло познакомиться.

Третий, Вильям «Кодекс» Петров, рижский интеллигент и криптолингвист, невозмутимо загорал на корпусе в солнцезащитных очках, словно на пляже в Юрмале.

Ну и последняя, Айгуль «Зенит» Абдрахманова — специалист по баллистическому программированию и архитектор траекторий. Распустив заплетённые в тонкие косички волосы, она подставляла лицо ветру. В её досье, честно говоря, я тоже не понял ровным счётом ничего.

«Баба на корабле — к добру, — мысленно парировал я древнее клише. — Особенно если она при помощи одной только баллистики знает, как отправить на дно вражеский крейсер на другом конце этого шарика».

Поприветствовал ребят, не сдержав улыбки. Мои клюющие дерево орлы — или, учитывая место, правильнее будет сказать альбатросы? — за пару недель изрядно возмужали и загорели. Правда, вид у них был всё такой же нахальный.

Я поднялся на борт катера, и меньше чем через пять минут мы уже швартовались у величественного корпуса «Левиафана». Вблизи подлодка поражала ещё сильнее. Со стороны она напоминала наши атомные субмарины с Земли-505, но в деталях сквозил иной, советский футуризм. Та же обтекаемая «сигара» корпуса и рубка, но нос был раздвоен, словно у акулы-молота. А на надстройке тридцатиметровой рубки гордо возвышалась статуя Ильича — точь-в-точь как в любом городе нашей необъятной родины. В общем, типичный советский мегапроект: монументально, грозно и с идеологической нагрузкой.

— Что за внезапный визит, молодой человек? — мы обменялись рукопожатием с Шокальским.

Студенты, стараясь делать вид, что просто стоят по стойке «смирно», на самом деле всеми ушами ловили наш разговор.

— И почему переход произошёл на незарегистрированный маяк в наших территориальных водах? — обычно душевный Немо сейчас был воплощённой серьёзностью.

Я многозначительно кивнул на ребят. Мол, не при младшем составе. Но старпома Бурлака внесло коррективы.

— Эй, мыши палубные, не вам тут уши развешивать! На посты, живо! — рявкнул он, кряжистый, как морской дуб, упирая волосатые руки в бока. Его тельняшка и якорь на запястье, позеленевший от времени, выглядели куда убедительнее любых мундиров.

Реакция последовала мгновенно — студенты разбежались с видом озабоченных муравьёв. Бурлак же, подмигнув мне по-старчески, будто мы с ним давние собутыльники, указал наверх:

— Слушай, Сумрак, может, за столом всё обсудим? По-человечески.

Поднявшись по выдвижным скобам на крышу рубки, я обомлел: передо мной был накрытый деревянный стол с пузатым пыхтящим самоваром с сапогом для растопки, чашками с блюдцами — полный набор для послеобеденной чайной церемонии. Прямо на советской подлодке! Наследие уездного дворянства в сердце техно-социализма.

Пока Бурлак, напоминая росомаху в тельняшке, разливал чай, Немо не сводил с меня испепеляющего взгляда.

— Что опять стряслось? И что за незарегистрированный маяк? — повторил он.

— Маяк виталиканский. Я к вам прямиком из их посольства в Москве, — пожал я плечами, изображая лёгкость. — Дело пустяковое: нужно найти и вытащить группу виталиканских хиппи, которые возжелали стать красными перебежчиками.

— Шо-шо⁈ — Бурлак так и замер с чайником. — Ты это серьёзно? Пустяковое?

— Необычно здесь лишь то, что предводительница этой молодёжной ячейки виталиканских коммунистов — дочь маршала Вектора.

Шокальский ослабил галстук. Он, как всегда, был безупречен — стрелки на брюках, мундир с иголочки. Полная противоположность своему лохматому старпому.

— Ты сейчас это серьёзно? — переспросил Немо, маскируя растерянность за глотком чая.

— Более чем. Три недели назад она с шестерыми подельниками из своей «революционной ячейки» гарвардских студентов, проходивших тут практику, угнала научно-исследовательскую яхту. А потом накатала открытое письмо на имя советских Часовых с вопросом, чем они могут помочь в достижении мира на планете. По прикидкам её папаши, они уже должны были достигнуть наших вод. Нам нужно их найти.

— Ой, да иди ты к чёрту! — Бурлак махнул мохнатой рукой и щедро плеснул себе в чай из походной фляжки. — Я почти поверил!

А вот Шокальский задумчиво молчал.

— Десять дней назад Вильям докладывал о дрейфующем в нейтральных водах судне, — почесав бороду, наконец произнёс Немо. — Но оно было без признаков экипажа. Там не наши просторы, Сумрак, дикий край. Много мелких островков. Боюсь, местные аборигены уже «спасли» твоих революционеров, а яхту пустили на компоненты.

У меня в груди кольнуло. Писательское воображение тут же нарисовало душераздирающую картину: я возвращаю Вектору бездыханное тело дочери, а он обвиняет во всём меня. Богатая фантазия — она такая.

— И всё равно я обязан проверить! — твёрдо сказал я, вставая я со стула. — Причём немедленно. У меня сегодня ещё дел на Земле-505 по горло.

— А зачем самому? — Шокальский широко улыбнулся, словно кот. — Посиди, почаёвничай, а твоими красными пиратами пусть ребятки займутся! Или думаешь, они две недели на «Левиафане» штаны просиживали?

— Не отбирай у молодёжи практику, Сумрак! — подключился Бурлак. — Понимаю, виталиканские последователи Че Гевары тебе для политических игр нужны, но я как наставник прошу: пусть сами. А ты, коли чаю напился, можешь пока в открытом море искупаться!

Удивительно, насколько синхронно они уговаривали меня сделать то, чего я и сам хотел. Но марку держать было надо.

— Ну, если вы оба настаиваете… — изобразил я тягостные сомнения. — Давайте так и поступим. Заодно пора и им первые звания получать.

Увидев вопрос в глазах Шокальского, пояснил:

— Там, на Большой земле, многие в лагере уже получили серьёзные назначения. Обучаются и командуют в полевых условиях. — Я покачал головой, скорчив гримасу. — Сидите тут в своей подлодке, ни хрена не знаете. Город, кстати, Авророй назвали. Архитектор обещает через пару недель первую ветку метро запустить. Четыре станции, но уже что-то! А если всё пойдёт по плану, мы и у вас на Акватории свой Казантип устроим!

— Казантип? Это что ещё такое этот ваш Казантип? — причмокнул Бурлак.

— Не о том сейчас думаете, мужики, — остановил я расспросы. — Давайте лучше приступим к спасению гонимых виталиканских коммунистов!

— Уже работаем, Мэлс, — по полуприкрытым глазам Шокальского я понял, что он ведёт параллельный диалог через нейроинтерфейс. — Кодекс через спутники и аквадинамические маяки ищет их сигнатуру. Ага… Есть. Вот они.

А затем, уже открыв глаза и вернувшись в нашу реальность, добавил:

— Ну всё, я уже объявил общее построение для инструктажа на выполнение боевого задания, — и, одёрнув рукав кителя, блеснул циферблатом: — Запускаем секундомер, господа, максимальное время полного построения с полной боевой выкладкой — две минуты тридцать секунд.

Люк в палубе «Левиафана» с шипящим гидравлическим вздохом откинулся, превратившись в довольно крутую лестницу, и на свет, вернее, на корпус подлодки поднялось четыре привидения. Всезнающий нейроинтерфейс объяснил, что обтягивающие чёрные костюмы то ли лешего, то ли водяного — это облегчённые штурмовые гидрокомбинезоны «Тритон».

До жути напоминающие каких-нибудь коммандос студенты выстроились на корпусе, вытянувшись перед рубкой, как перед импровизированной сценой. А Бурлака и, в особенности, Шокальского от одного вида ребят аж гордость пробирала.