И вновь чеканят галоп копыта чужого коня. Боги! Только не приводите сюда моего жениха! Все, что угодно, но только не это. Я не желаю суровой расправы, я не хочу стать чудовищем после всего. Ведь дар откроется совсем скоро. Но что, если до этого мне придётся пережить свадьбу с тем? И все, что должно случится после?

- Именем всех богов! - палач чуть не кричит, наконец стихли голоса позади, - Всякое колдовство, черная магия, заговоры должны быть истреблены на землях эльтем!

Всадник ворвался на площадь, я страшусь посмотреть на него. И все же отнимаю глаза от небесной чистоты. Чезаро! Он здесь, сверкает глазами, смотрит на меня прямо, не пытается отвести взгляд. И сердце вновь наливается счастьем словно спелое яблоко. Улыбка сама собой возвращается ко мне. Вот теперь точно не страшно. Не предавал меня герцог! Почуял беду, вернулся, может быть, защитит, по крайней мере попытается - точно. А остальное не страшно. Главное, он – не предатель!

Чезаро нахмурился, бросил суровый взгляд на Антонио.

- Я забираю ее, отец, - в камнях площади отзывается этот бархатный голос, наполненный властью и силой.

- Ты опять ошибся в своем выборе девки, сын.

Я заметила, как насторожился Чезаро, задумался на бесконечно долгий миг. А все равно не страшно! Герцог здесь, не предал, не сбежал, был готов меня защитить, вступил в перепалку с отцом. Смелый, сильный, честный, безмерно красивый, в его золотых волосах заигралось само солнце. И меня он любит, теперь я в этом абсолютно уверена. Все хорошо, жаль только, мою хижину кто-нибудь уже наверняка обобрал. Да и черт с ним, это мелочи. Главную награду я сегодня уже получила. И я смеюсь, как способна смеяться только счастливая женщина.

- Режьте волосы и дело с концом. Посмотрим, какова будет ваша плата за это!

Старший герцог прокашлялся.

- Колдунья настаивает, так кто кроме богов смеет перечить ей?

- Я, отец. Я смею.

Парень спрыгнул с коня, грохот от удара его сапог о камень прокатился по площади. Всего три шага до меня. Он достал нож, разрезал веревку, что так сильно врезалась в руки, приобнял меня за плечи.

- Идем домой, цветок папоротника.

В хижину? - вдруг испугалась я.

Что, если воры еще не все вынесли? Или не вынесли вовсе. Вдруг да там стоят распахнутые сундуки или еще что? Нельзя показать их Чезаро. Не сегодня, еще не теперь. Ждать осталось совсем немного.

- Ко мне домой. Теперь ты поселишься там, любимая.

И я прижимаюсь щекой к жесткой ткани его сюртука и нет прикосновения слаще. Клендик пребирает копытами, нервничает, трясет своей гривой. Антонио молчит, впрочем, теперь на площади разом стихли все голоса, даже шороха, который издают длинные юбки женщин, и того не слышно. Будто бы все замерли, пронзенные острым ощущением нашего с герцогом счастья.

- Идем, - я трогаю горячую руку своей, похолодевшей от пут рукой.

***

Чезаро

Площадь города позади, мой хрупкий цветок всем телом жмется ко мне, ищет защиты, а я и обнять не могу ее толком, все прислушиваюсь к тому, что осталось позади нас, жду погони. И я готов в любую секунду схватиться за меч. Понадобится, отобьюсь и от стражей, да и от любой другой погони тоже. Пугает лишь одна невообразимо яркая мысль – что будет, если нас догонит мой отец, если он решит отобрать у меня Анну силой? Хватит ли мне решимости поднять на него свою руку? Убить? Если я раню отца – это ничего не решит, я лишь обрушу на себя величайшие кары, превращусь в повстанца, навек буду проклят, изгнан, а то и вовсе... Нет, лучше не думать.

И я вновь сжимаю хрупкую девичью руку в своей ладони, пытаясь размять затекшие безмерно нежные пальцы, едва сдерживаю себя, чтобы не притянуть эту руку к губам, не поцеловать здесь, прямо посреди улицы.

А если отца я убью, тогда что? Займу его место? Стану здесь править? Немыслимо! И даже думать о таком невыносимо. Слишком уж острая боль терзает мое сердце от одной мысли об этом. Отец дал мне имя, титул, вложил первый меч в мои руки.

- Если что, ты сядешь верхом? Клендик – резвый конь, он может уронить тебя под копыта.

- Я хорошо сижу в седле, меня учили.

Девушка испугалась, немного закашлялась, вновь бросила взгляд в небесную синь. Уж не богам ли она взмолилась? Нет, ей даже верхом не удастся сбежать от гнева Борджа-старшего, уж если отец что-то замыслил, переубедить его невозможно.

И я толкнул дверь в свой дом, пропустил туда девушку. Затем окликнул конюха, передал повод в его мозолистые руки.

- Как следует прошагай коня и только потом ставь в конюшню, видишь, он весь запыхался.

Короткое прикосновение к влажной от пота гриве, подобное благодарственной молитве коню и богам. Не знаю, не ведаю, кто надоумил Клендика рвануть в сторону дома, да еще так, во весь опор, только он спас то единственное, что мне действительно дорого. Точней, ту самую девушку.

И вновь звенят подковы по каменным плитам моего двора, коня растирают, приводят в порядок после бешеной скачки. Свернут жгут из соломы, пока один конюх снимает седло, другой уже вовсю растирает усталые мускулы жеребца. И его карий глаз косит на меня, будто бы конь меня спрашивает надменно и гордо о том, кто был прав на дороге.

- Надеюсь, с твоей подковы не сорвалась искра, - бурчу я и вхожу в дом.

Анну уже привечает моя старшая горничная, она усадила девушку в кресло, накрывает на стол, выставила дорогую посуду, ту, что только гостям велено подавать. Серебрятся позолотой латунные ложки и вилки, в лучах солнца просвечивает тонкое блюдо фарфора. На нем лежат деликатесные фрукты, на блюдечке горкой выложены взбитые сливки, очевидно для меня.

Девушка вскинула голову, стоило только звякнуть шпоре на моем сапоге. Испуганный взгляд, фарфоровая кожа, лишенная даже намека на румянец, бледные губы. Я подошел к ней, приобнял, чуть тронул губами растекшееся золото ее волос. Чудо как хороша и безмерно испугана. Как, чем я могу ее защитить от отца? Моей воли в этом герцогстве нет, здесь всем заправляет Антонио, в его руки перешла власть. И хочется взвыть в голос, прочесть украдкой молитву, а то и отправиться в храм. Может, хоть боги помогут мне спасти Анну? И ведь я сейчас нахожусь в своем праве. Я имею полное право овладеть и содержать ту, что люблю. Ту, что невозможно отнять о моего сердца.

Волна дрожи прошла по спине девицы, я тотчас отстранился, присел перед ней на корточки, взял прохладные руки в свои ладони, наконец осмелился поцеловать изодранные веревками, чуть грязные пальцы. Как сладко они пахнут - вереском и еще какой-то лесной травой. Анна вновь задрожала, я заметил разрыв на ее жалком платье.

Острый вздох, пронзающий самую мою душу, страх, какого я еще не испытывал прежде, попытка подобрать нужные слова. Бесполезная попытка! Я – воин, я не гонец императорского двора, не умею я вести мягкие речи, искусно прятать за ширмой из слов откровенную мерзость. Ярость опутывает все мысли. Убью, растерзаю, насажу на копье, да так и оставлю на всеобщее обозрение.

- Тебя обидел кто-то из стражей?

Легонько кивнула, будто птичка клюнула зёрнышко. Я прикрыл тканью обнажившуюся коленку. Острую, тощую, как у ребенка

- Они, - я не смог найти слова, перевел взгляд на служанку.

Та вся подобралась, тоже не знает, как спросить, как вызнать нужное. Анна сжимает подол своего платья, костяшки ее пальцев чуть побледнели. И я молчу, только жажду обратить стражей в пыль. Всех, кто причастен. И теперь мне не важно, были ли мы с ними в походе, делили еду и победу в какой-то из битв. Друг не так редко становится предателем или врагом. Уничтожу, сотру в порошок! Легкая улыбка скользнула по губам Анны, она словно поняла то, что я хотел вызнать. Покачала головой.

Гнев отступил, обрушился пеплом, сразу стало легко на душе. Я могу сделать вдох и даже не подавиться. Горничная загрохотала посудой, тащит к столу ломти буженины, обсыпанные маринованными ягодками. Пускай, не жаль и потратиться в такой день. Но стражам все одно достанется от меня крепко. Пусть радуются, что не убью.